Марк Ауштоль

Страсти земного отчуждения

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Tue, 27 Mar 2012 14:03:00 PDT

Семь долгих лет прошло с того момента, когда одна особа решила отказаться от всего, что окружает и сопутствует современному человеку. Одиночество – это выбор, который ты делаешь осознанно и самостоятельно, по собственной воле. Никто не повлияет на твоё бытие так, как это делаешь ты. Генри Обельман понимал это также хорошо, как и своё потрёпанное сердце. Непорочная глушь, взывающая о спокойствии, она была способом поговорить с планетой. Старик молчал, но не был в стороне, он был внутри организма, нетронутым на протяжении тысячи лет его формирования. Он впитывал мудрость деревьев, чувствовал мягкую землю у себя под ногами и мог дотянуться до небес.

Он не считал свою жизнь затворничеством, ведь его окружал целый мир, тот, с которого всё начиналось. И этот нелюдимый мир не беспокоил его, не просил следить за временем и чётко соблюдать расписанный план дня. Также Генри относился и к нему. Он черпал из обстановки, в которой находился, лишь нечто духовное, то, что повлияло на его решение повернуться спиной к тому, о чём кричат радиовещатели. Ему было плевать на политику, на то, как устроено общество и средства массовой информации. Старик нашёл тайную комнату, и, открыв скрипучую дверь, закрыл её на замок, а ключ выбросил из-за бесполезности. Но план его жизни всё-таки существовал, ведь сейчас он находился на этапе кульминации. Кульминации последней главы его жизни, которая не была случайной, а строилась в его голове на протяжении многих лет, имея вначале лишь фундамент. Мысли впитывали информацию, ждали, затаившись, чтобы завладеть действиями. Генри был марионеткой в руках господа, но планы их совпадали, и потому каждый из них был по-своему счастлив.

На деревянном полу была разбросана бумага, несущая в себе некую духовную ценность, старые рассказы, которые невозможно было закончить, описания, как способ оценить собственные силы, дневники невыносимой давности, времён, о которых он вспоминает, как о минувшем, но составляющие доскональную историю его внутреннего мира. Когда оно создавалось, то имело для него смысл жизни, но сейчас, когда письмо окончено, и чернила уже не в состоянии что-либо оставить после себя, старик понимал, что поступает неправильно. Однако, по отношению к кому его действия казались лишёнными смысла? Если к себе, то в таком случае ему оставалось лишь поменять направление, но если ни к нему, тогда к кому же? Личность Генри Обельмана была наделена двойственным характером. Он не страдал психическим расстройством, но утверждать это в полной мере он тоже не мог. Его мир, порождающий противостояние самому себе, был для него необъясним: факт существования был признан, но понять это было не в его силах. Что делать человеку, которой не в состоянии понять собственных желаний? Продолжать жить, не задаваясь вопросами о том, что могло бы быть. Жизнь не может быть иной, она таится в тишине, и когда ты действуешь, она отвечает тебе по своему, так как тоже наделена особым характером. Это невозможно критиковать, более того, это неприемлемо по отношению к себе. Если ты имеешь свободу, пользуешься ей в качестве примитивного дара, наделённым которым быть не составит труда, то почему иные должны поступать иначе, а если совершили действие, то быть отвергнутыми? Генри стоял у открытого окна, прозрачные занавески, пропускающие сквозь себя долю света, танцевали вместе с ветром, а взгляд старика всё больше проваливался сквозь пол. В очередной раз запутавшись в собственных мыслях, его разум потерял оставшуюся каплю контроля над собой. Было бы правильным руководствоваться тем, что было упомянуто в учебниках о людской жизни, как рассудок? Нужно было заканчивать с этим. Мир и так полон небылиц, которые в итоге стали правдивыми. Ему не стоит думать, ведь был ли в этом смысл, когда революция окончена? Слишком много вопросов, которые требуют ответа. Слишком много утверждений, которые не поддавались вопросам, как таковым. Деревянный пол перестал быть опорой для человека. Это ничто по сравнению с вышеупомянутыми вещами, но это – всё, если наше тело требует этого. Пришло время отсчёта, всего лишь несколько сотых миллисекунд для того, чтобы осознать своё место на этой планете. Генри вновь видел свои рукописи на полу, соответственно, не было причин для волнения. Всё на своём месте, также, как и всегда.

Вдруг, всё начало рушиться. Даже занавески были сорваны с окон. Всё, что имело хоть какой-либо материал из текстиля, становилось частью его одежды. Бедный старик Генри, он стоит перед оголённым окном, выпускает пар из своего рта, пытаясь согреть свои и без тог трясущиеся руки. Глухой ночью, пытаясь заснуть, он содрогался от каждого порыва ветра, издающего подозрительный звук. Ветви деревьев стучали всё громче, и сердце старика билось всё чаще. Нет подобных тому, кто создал себя самостоятельно. Выйдя на следующее утро из своего убежища, он заметил, что теперь деревья стали сухими. Не было в них больше чувств, что переполняют счастливых людей, ни зелёной листвы, ни крепкого ствола, возвышающегося до небес. Этого больше не было. И спустя мгновение, он понял – это была первая смерть, свидетелем которой он являлся.

Генри Обельман – потерянная душа младенца, разрывающаяся на части. Никому не было известно, на что способен этот ребёнок и никому не понять его печальных глаз. Что-то скрывалось в них, словно под покрывалом прятался малыш, и ведь слышно робкое дыхание, взывающее о том, чтобы взять его на руки и успокоить. Солёные слёзы на лице – вы так сладки, когда после долгих поисков понимаешь причину вашего появления. И всё же этот ребёнок не был столь эмоционален, и всё же это дитя познало горький вкус жизни в его неполноценные семьдесят. Это всего лишь число, не больше.

Когда-то он мог написать пьесу, главными действующими лицами которой были деревья. Сегодня время, за которым он гнался всю свою жизнь, не имело никакого значения. Понятно ли тому, кого жизнь ещё только начинается, то, что он когда-нибудь умрёт? Собственноручно, старик воздвиг себе надгробную плиту, упав на мягкую землю.

Существо

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Mon, 26 Mar 2012 14:19:10 PDT

В ту ночь луна была перед глазами, а небо осталось где-то позади. Я вышел из-за угла античного здания на семьдесят девятой улице и увидел существо. Оно сидело на мокрой земле, и невозможно было понять, куда был направлен его взгляд. Худощавое тело, доведённое до изнеможения, кости тряслись, словно взошли на старый паром. Его грязное тело было освещено лишь тем самым объектом на небе, из-за чего мне трудно было разглядеть его в деталях. Как вдруг, проезжающая мимо машина показала существо целиком. Оно не было человеком. На теле было большое количество ран, из которых просачивалась бордовая кровь. Голова напоминала птичью, с большим клювом и чёрными, как нефть, печальными глазами. А со спины, словно ветви кустистого дерева, были видны его крылья, непригодные для полёта. Я смотрел на него в ночи, всматривался в его несчастные глаза, но решил не придавать этому значения, которое могло к чему-то привести. Немного подумав о пустоте внутри себя, я покинул существо, оставив за собой лишь следы на мокром асфальте.

Это существо не покидало моих мыслей. Даже тогда, когда я хотел уснуть, мне не давало покоя множество вопросов, которые вдруг, словно немыслимое количество муравьёв, расползались внутри моей головы, плодились, придаваясь животному инстинкту. Я видел его печальные глаза, они пронзали моё тело, как будто я начал чувствовать те глубокие раны, которые не в состоянии были зажить и через значительное количество времени. Когда ты смотришь на то, как переливаются его зрачки, такое чувство, словно в них ты видишь полотно с прекрасным сюжетом. Я пытался выбросить его из головы, но всё без толку. Существо стало моей болезнью, я болел им каждую секунду своей жизни. Всё меньше я стал замечать красоту вокруг себя, те пейзажи, над которыми я так долго мог размышлять, те люди, действия которых казались аморальными. И всё же была в них какая-то прелесть, но она исчезла, погасла, словно свеча в закрытом помещении. Просто потому, что так случилось. Я не мог понять, почему оно не выходит у меня из головы. Соответственно, каждая мысль, даже самая незначительная, касалась именно его – моего праздного несчастья.

На следующей неделе я вновь встретил того, кто не давал мне покоя. На том же самом месте сидело существо, потрёпанное жизнью. Я не мог объяснить свои чувства по отношению к нему. Мне не хотелось прильнуть к его окровавленным конечностям и целовать, прося объяснить, откуда оно взялось, упало ли оно с неба, а может, наоборот, является порождением чистого зла. Я не думал о том, откуда оно взялось. Мне было интересно понять – что я испытываю по отношению к существу. Вдруг, оно заметило, что за ним наблюдают. Оно посмотрело на меня и заговорило тяжело разборчивым голосом:
- Когда мне кто-нибудь предложит помощь – я откажусь от неё. Потому что жду того, кто сделает это по желанию, исходящему из сердца. И после, мои крылья станут пригодными для полёта.
Существо не сказало больше ни слова. Я же, не собираясь молчать, пытался взять себя в руки и ответить ему, но потом понял, что ничего дельного озвучить не в состоянии. Немного подумав, мне вновь пришлось покинуть то место. Странное и необъяснимое чувство одолевало меня весь вечер, пока вдруг ко мне не пришло осознание. Я – отчаянный поэт, и нет во мне сострадания, лишь то есть во мне, что находится внутри. Там есть восхищение перед тем существом, которого я встретил так внезапно, но там нет боли, которую бы я ощущал по отношению к нему. Нет во мне сострадания.

Ровно через сутки, мне пришлось идти по моей привычной дороге, устеленной старыми валунами времён французской революции. Я больше не думал о существе, как об объекте, которому я могу что-либо дать, кроме нескольких строф в печатном издании, я знал, что я не тот, кто предложит ему помощь. Выйдя из-за угла античного дома на семьдесят девятой улице, я посмотрел в ту сторону, где обычно сидело существо, и, к моему удивлению, его там не было. На душе стало теплее от мысли, что кто-то всё же предложил ему помощь, и оно взлетело в серое небо с помощью своих крыльев, напоминающих ветви кустистого дерева. Я продолжил идти домой, а когда посмотрел под ноги, то увидел существо. На безлюдной дороге лежало его тело, истёкшее бордовой кровью. Вокруг было много пожолклых листьев, которые пытались развеять сильные порывы холодного ветра. Посмотрев по сторонам, я не увидел ни одного дерева поблизости, и только после этого понял, что это листья с его крыльев, которые так и не стали пригодными для полёта.

В голову приходили разные мысли. Но ни одна из них не указывала на то, чтобы во мне была хоть капля сострадания по отношению к нему. Я просто всматривался в окровавленное тело того, о ком я ничего не знал. Немного подумав о пустоте внутри себя, я покинул существо, оставив за собой лишь следы на мокром асфальте.

О дворце, прятавшемся в густом лесу

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Mon, 26 Mar 2012 14:01:01 PDT

О дворце, прятавшемся в густом лесу, знали немногие горожане. Точнее, почему-то признание в том, что на злополучном острове внутри города находится некое сооружение, настолько величественное и не кому не принадлежавшее, пугало их. Не каждый был способен говорить на тему, которая для здешних считалась запретной. И всё же судьба пошатнула сердца запуганного поселения.

В небольшой город, отличающийся очень незаметным существованием в отдалённости от иных населённых пунктов, явился некий человек по имени Бьорн. Прибытие неизвестного в место, в котором ничего не происходит, заинтересовывало всех и каждого. Однако, не каждый осмеливался проявлять интерес по отношению к их гостю. Именно поэтому, по началу, они даже не знали, чем занимается этот человек, поэтому, были насторожены тем, что история их города вскоре должна закончиться. Его никто не встречал и он никого не просил о помощи, словно нет для приезжего человека ничего нового в обстановке, в которой он находился впервые. Люди, до смерти запуганные собственным характером, отмечали в нём его непоколебимое выражение лица, на котором был написан некий интерес и творческое начало. Стёртые локти на сером драповом пиджаке говорили о том, что он был не слишком состоятельным, а увидев его грязные башмаки, жители начали пересматривать своё отношение. Мальчишка, торгующий старыми выпусками газет около железнодорожной станции, прочитал его имя на бирке чемодана, сделав вид, что он завязывает шнурки.

Бьорн не смотрел по сторонам, не пытался найти правильную дорогу, и, как ни удивительно, он не направился к ближайшей и единственной гостинице, которая находилась неподалёку от станции. Его взгляд был устрёмлён вперёд, на тот самый густой лес, в котором прятался дворец. Люди не спешили утверждать, и всё же они были очень насторожены. Молодая девушка, вывешивая постиранное бельё в своём дворе, сразу заметила человека в сером драповом пиджаке. Издалека, его фигура казалась ей очень знакомой, словно это часть давно забытого прошлого, а может быть, совсем наоборот. И, благодаря её хорошему зрению, она увидела лицо приезжего незнакомца довольно отчётливо. Повадки человека, его движения, словно описанные неким поэтом, совершенно не подходили к его невыразительному лицу. Большие мешки под его зелёными глазами говорили либо о том, что он очень много работает, либо, что у него есть проблемы с почками. Тёмный цвет волос подчёркивал неухоженное лицо и выделял его необыкновенно маленькие, но яркие губы. Когда свет падал на него под определённым углом, можно было подумать, что он пользуется женской помадой. Девушка старалась не показывать своего интереса и продолжала развешивать бельё. Бьорн же, уверенно пройдя возле её небольшого дома, не отличающегося от любого другого, резко остановился. На некоторое время он опустил свой целеустремлённый взгляд, и словно потирая свои глаза от усталости, посмотрел на неё. Она была озадаченна, и, как бы ни придав этому значения, продолжала делать свою работу. Человек всё же смотрел через изгородь, и, подойдя немного поближе, решил начать беседу.
- Могу я вас потревожить? – спросил он её, взявшись одной рукой за изгородь, слегка улыбаясь глазами.
- Да, конечно. Что вам угодно? – женщина была удивлена, и люди, наблюдавшие эту картину со сторону, были не менее насторожены, чем она.
С крыши дома резко начали улетать птицы, которые так часто навещали девушку, когда она делала какую-либо работу во дворе. Одна из них спустилась так низко, что испугала хозяйку дома и та упала прямо на землю.
- Господи боже, с вами всё в порядке? – незнакомый гость испугался, что она могла ушибиться, и чуть было не вломился на её территорию.
- Безусловно, всё хорошо, - ещё не поднявшись с ног, она остановила его тем, что выставила руку вперёд, явно дав понять, что она не хочет, чтобы он входил внутрь, - что же вам нужно?
Бьорн не считал, что ему нужно объяснять что-либо. К чему формальности, когда само его появление в этом городе было для них необъяснимо.
- Могли бы вы продать мне несколько листов александрийской бумаги? – спросил он, наконец, чтобы не раздражать это доброе создание.
- Откуда вы знаете, что у меня имеется бумага для рисования?
- Оттуда же, откуда вы знаете, для чего она предназначена. Вы ведь когда-то рисовали, так не могли бы вы продать мне несколько листов?
Девушке показалось, что всё это – нелепый сон. Было странно осознавать, что незнакомый человек знает о тебе такие подробности. Всё это просто не укладывалось в её голове. После нескольких секунд в полном безмолвии, она зашла в дом. Человек наблюдал за ней через изгородь, и видел через окно под крышей, как она ищет что-то на чердаке. Несколько минут спустя хозяйка дома спустилась с бумагой в руках и протянула ему то, о чём он просил.
- Вот, возьмите, думаю, она вам нужнее, чем мне. У меня и без того забот хватает, - сказала она, протирая пот с её слегка морщинистого лба.
- Извините, что вас так потревожил, - он с огорчением смотрел на вымотавшуюся женщину, на то, как глаза были печальны и одиноки, но сила, написанная на её зрачках, бесконечно восхищала его - сколько я вам должен?
- Вы ничего мне не должны. Просто, не просите меня больше забираться на мой чердак, а то там слишком много ненужных вещей, и от этого, когда мне приходится что-либо найти, я всегда ужасно устаю.
Какое-то время они вновь стояли в безмолвии. Ни для него, ни для неё это вовсе не казалось странным, ведь всё само по себе складывалось довольно хаотично. Он смотрел на её длинные волнистые волосы, цвета морского песка, и, казалось, это значило дня него намного больше, чем неизвестная цель его приезда. В нём незаметно прослеживалась доброта, его душевная потребность в том, чтобы запомнить этого прекрасного человека. Она не была смущенна этой ситуацией, напротив, чувствовала некое тепло внутри её груди, словно нечто должно было вырваться наружу и приказать ей обнять его и никогда не отпускать. Как будто этот человек – лучшее, что происходило в её жизни.
- Спасибо вам. Я вам очень признателен, и, если можно, я хотел бы узнать ваше имя, - сказал он, в надежде получить ответ.
- Аннели, - ответила она, - но что вам даст моё имя, к чему этот интерес?
- Чтобы знать, как назвать мне ту мелодию, что играет в моём сердце после того, как я встретил вас.
Бьорн улыбнулся ей, и повернулся по направлению, которому он следовал до встречи с девушкой, развешивавшей бельё у себя во дворе. Что-то происходило внутри них, нечто до безумия похожее друг на друга, и ни один из них не понимал, почему всё не может обернуться иначе. Не существовало какого-либо препятствия желанию, которое теплилось внутри них. Она не могла сдерживать то, что было понятно без слов, и всё же озвучила то, что не совсем отображало её чувства.
- Постой, пожалуйста, не уходи, – она выбежала из-за открытых ворот и побежала за ним, - мы нуждаемся в чьей-то помощи, и я знаю, что это ты!
Он обернулся и посмотрел на неё. Аннели крепко сжала его руку, опустивши свои до боли грустные глаза. Отныне, людей, которые наблюдали за ними, не существовало. Были лишь они вдвоём и та полыхающая страсть между ними. Сердца сплелись, то была незримая связь, которая могла существовать только у родственных душ.
- В нашем городе умирают люди. Все, кто ходил в этот густой лес, рвал целебные травы, собирал грибы, и, более того, приближался к этому дворцу, по возвращению назад – умирали. Пожалуйста, помоги нам.
- Но что я могу сделать? Я прибыл в этот город всего лишь для того, чтобы нарисовать это сооружение, а в итоге влюбился в вас и мне говорят, что то, о чём я мечтал, принесёт мне неминуемую гибель.
В её прелестных глазах зародился страх, и это беззащитное чувство заставило заплакать бедную девушку:
- Ты не должен идти туда, прошу тебя. Ты всё, чего я так ждала в этой жизни. Я сразу поняла, что ты художник, когда ты попросил меня продать тебе эту бумагу. От тебя исходит запах красок, который я так давно не чувствовала.
Аннели поглотило то горе, которое она переживала всю свою сознательную жизнь. Он не мог себе представить, что люди могут жить здесь, когда вокруг происходит нечто подобное. Бьорн резко обнял её, и сильно сжал в своих объятиях, чтобы самому не поддаваться эмоциям. Некоторое время спустя, он взял себя в руки и заговорил:
- Я не могу допустить, чтобы ты жила в страхе. Но чтобы сделать что-либо, мне нужно придти к этому дворцу. Иначе я перестану уважать себя, упустив мечту всей своей жизни, и оставив тебя в таких условиях.
Они смотрели друг на друга, и лишь некто там наверху, что каким-то образом соединил эти сердца, понимал их.
- То есть, ты хочешь оставить меня? – спросила она со слезами на глазах, ожидая того, что он передумает.
- Одно лишь могу тебе обещать – я никогда не замолчу.
Бьорн поцеловал её руки, и пошёл по направлению к лесу. Внутри него теплилась надежда, что он выйдет из этой ситуации, вернётся к своей любимой и будет дарить ей свою любовь, пока нечто, что забирает жизни у этих бедных людей, не заберёт и его. Однако, он был уверен лишь в одном – он никогда не замолчит. Вдруг он обернулся и сказал:
- Знаешь, как я узнал, что у тебя есть такая бумага?
- Как же? – спросила она, держа руку с сиреневым платком у лица.
- Во сне, который явился мне в поезде, я рисовал твоё лицо, на той самой бумаге, которая в итоге оказалась у тебя.
Он лишь надеялся на то, что ничего не забыл сказать. Всё, что было на душе, осталось озвученным. Люди смотрели ему вслед, и понимали, что это тот самый человек, которого они ждали. Тот, который развеет их страх, оставив за собой мифический след. Бьорн не пытался объяснить свои действия, и, почитая Гёте, всегда вспоминал его высказывание «да разве любовь имеет что-либо общее с умом!». С этими мыслями он последний раз взглянул на неё. Аннели помахала ему рукой.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы добраться до заветного дворца. Он пробирался сквозь деревья невыносимой высоты, восхищаясь каждым из них. Смотрел вверх, на голубое небо, устеленное ветвями, и продолжал идти, пока не увидел то, к чему стремился добраться всю свою жизнь. В сердце было лишь воспоминание о том, когда он, ещё совсем юный, смотрел на дворец в книге, взявшую у своего деда из библиотеки. Старые жёлтые страницы и чёрно-белое изображение, которое заставило его следовать собственным эмоциям. Он чувствовал, что теперь всё на своих местах, что дворец ждал того, кто останется вместе с ним, а если же и он его покинет, как это делали иные, то и его время придёт, также, как пришло за другими. Теперь Бьорн был перед тем самым сооружением, и вновь и вновь понимал – любовь не имеет ничего общего с умом. Будь то любовь к человеку, или к предмету, который заставил тебя говорить. Когда ты понимаешь, что больше ты никогда не замолчишь, когда ты понимаешь, что всегда будешь жить именно этим и именно ради этого.

Аннели пробудилась ото сна, и рядом не было того, кто изменил её жизнь меньше, чем за один день. Её взбудораженное сердце не хотело, чтобы обещание было лишь пустыми словами, она просто не могла в это поверить. Из-за одолевавшего её отчаяния, девушка устремилась в лес, чтобы найти его. Люди пытались её удержать, но она настаивала на своём. В ней больше не было того страха, что она может умереть, и потому, войдя внутрь леса, в котором она никогда не была, Аннели шла по дороге, которой не существовало. И именно поэтому она пришла к дворцу, который отныне не существовал. Его просто не было на том месте, на котором он должен был быть. Выйдя из леса, она смотрела на людей, которые плакали от счастья. Они смотрели на неё, словно на пришествие некого свыше, боготворя сегодняшний день. Человек, прибывший сюда из неоткуда, изменил жизнь целого поселения. Она знала, что он сделал это ради неё, но в ней была последняя надежда увидеть его около своей изгороди. Однако, его не было ни внутри, ни снаружи дома.

Девушка стала у окна в прихожей, и смотрела на людей. Что-то заставляло её улыбаться, искренне и неподдельно, и что-то подсказало вновь подняться на тот чердак, на который она полезла ради него. Забравшись по старой деревянной лестнице вверх, и блуждая по внутренней части крыши своего дома, она увидела на полу лист александрийской бумаги:
- Я видела во сне, всего лишь один из многих, - сказала она вслух, - ты никогда не замолчишь.
На бумаге был изображён тот самый заброшенный, бесследно пропавший, дворец, что раз и навсегда перестал тревожить людей небольшого города. И она знала, это одно из многих посланий, которые ей предстоит найти.

Я люблю писать всякую чушь

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Fri, 23 Mar 2012 12:13:25 PDT

Этот дивный мир, окутанный в мечте, был нарушен. Да так резко, словно об его голову сломили старую дедовскую трость. Сломя ноги, сонная фигура побрела за телефоном. Голос в трубке был так непонятен, однако, он ощутил ту печаль, что исходила с другого конца линии:
- Я слушаю вас, - слова сплетались в единое целое, словно языком для восприятия было лишь то, что ты в целом можешь воспроизводить звуки.
Женский голос омрачил утро, сделал его невыносимым и нагнетающим, словно то были последние минуты жизни:
- Август умер, - сказала она, и было ясно, что плач, последовавший за словами, был лишь зовом о помощи в трудные минуты бытия.

Винсент был у своей сестры уже спустя сорок минут после звонка, который изменит сегодняшний день и никогда не воссоздаст его прежний облик. Дверь была не заперта, и он спокойно вошёл в её квартиру с чудесным полом из белого паркета. Она стояла у большого окна и смотрела на людей под дождём, на то, как они блуждают по улицам под божьими слезами, падающими с небес. Телефонная трубка на чёрном проводе беспорядочно лежала у неё под ногами.
- Они нашли его повешенным в своей квартире, - вытирая лицо от влаги, она размазывала свой макияж двухчасовой давности, - представляешь себе? Уверяли меня, что это самоубийство, но как можно в это поверить, когда ты видел этого человека, чувствовал его дыхание и реагировал на каждую его улыбку ещё два дня назад?
Он не имел понятия, что говорить в таких ситуациях. Жизнь не наградила его данным опытом, люди не умирали близ его сердца, они просто уходили из его привычных будней. Вот почему Винсент не смог её утешить, а лишь крепко сжал её руку, что нуждалась во власти над собой.
- Но ведь он должен был уехать в горы, к своим родственникам, не так ли? – сумел он вовремя заметить то, о чём ему лично говорил Август.
- Они сказали, что труп был найден спустя два дня, то есть в тот же день, когда мы последний раз с ним виделись.
Над серыми тучами поднималось солнце. Оно было всё там же, на своём месте, но сейчас свет уже не мог проходить сквозь утреннюю смуту, нависшую над городом, подобно стае мёртвых птиц.
- Мне нужно приехать на опознание тела, - сказала она, успокоившись немного, - ты поедешь со мной?
- Непременно, - ответил Винсент.

Они спустились вниз по ступеням, проложенным здесь когда-то очень двано и пропахшим наготой замёрзших тел. Эти стены, толстый слой бетона не видит людей, он питается их оболочкой. И сердца здесь леденеют, словно они никогда и не качали кровь по телу:
- Вы готовы его увидеть? – спросил патологоанатом.
Пальцы скользили по её губам, что дрожали, не признавая вкуса к жизни. Платок бессвязно находился возле глаз девушки, зажатым в правой руке.
- Да, конечно, - ответила она.
Винсент стоял рядом и держал её за руку. Сейчас она увидит его, любимого человека, который больше не сможет сказать ей о его чувствах, который застыл во времени, потому что время для него уже не имеет значения.
- Что всё это значит? – с недоумением спросил Винсент.
Раскрыв чёрный пакет, тела внутри не оказалось. Девушка рыдала и не могла перечить своим эмоциям. Доктор стоял и был переполнен сожалением к девушке, словно та проливала слёзы над трупом, но трупа не было. Он в недоумении.
- Но ведь здесь нет трупа! Что всё значит, доктор, объясните нам? Почему ты плачешь, родная?
У Винсента было много вопросов. Времени оставалось всё меньше, теперь он уже ни в чём не был уверен. Его любимая сестра плакала без причины, так как причины, как таковой, не существовало. Доктор достал скальпель и начала медленно резать своё лицо.
- Пожалуйста, объясните мне, что здесь происходит! Мне становится страшно и не по себе. Пожалуйста, прекратите!

Бедный человек, стоит и боится, потому что не понимает. Что же с тобой произошло и почему ты думаешь, что всё это правда? Это лишь неугомонная страсть твоего подсознания. Не бойся, ты уже в могиле, лежишь без каких либо эмоций. Ни слёз твоих не видно, ни страха.
- Глупый мертвец по имени Винсент. Ты умер в первой половине августа, - сказал он наконец своему новому миру.

Нити, заплетавшиеся сами по себе

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Mon, 12 Mar 2012 13:47:17 PDT

Каждый день можно проводить в раздумьях, потёмках собственных страхов и заблуждений, и в итоге придти ни к чему. Всего лишь несколько секунд - время, которое будет предназначено для вещей, которые действительно важны. Чтобы не бояться ничего, нужно достигнуть последней фазы, той, что заставит тебя пройти через настоящую боль, как в моральном, так и в физическом состоянии. Тебе нужно смириться с тем, что на большее ты не способен, что ты - всего лишь марионетка в руках несправедливого творца. Тогда ты готов ко всему, ты настолько непоколебим в тот момент, что жизнь просто не может причинять тебя боль, испытывать тебя, и потому она тебя отпускает. Нити, заплетавшиеся сами по себя, начинают расплетаться, и всё становится на свои места. Оказывается, когда ты относишься к этой жизни без каких-либо просьб, когда этого отношения и нет вовсе, потому что всё, что есть - это здесь и сейчас, нерушимое настоящее, от которого нет смысла чего-либо просить, создаёт вокруг тебя мир с неограниченными возможностями. Здесь нет закономерности, а значит всё наше существование, а именно факт того, что мы дышим и танцуем в пустой комнате - хаос.

Обобщённый противовес собственной беспомощности

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Sat, 25 Feb 2012 10:42:49 PST

Мы всего лишь призраки в ночных одеяниях. Наши глаза никогда не бывают закрытыми, а сердца не подпускают и родственные души. Нам мешает собственный эгоизм, пожирающий нашу плоть изнутри. Нас оплакивают люди, существование которых более бессмысленно, чем наше. Нам нужно немного времени, мы просим всего лишь об ещё одном мгновении, на которое так надеемся. Мы невыносимы ввиду собственных деяний, отчего же появилось наше отчаяние. Отсутствие состояния помочь себе же, вынуждает бросаться нас из стороны в сторону. Мы всего лишь горькая печаль ещё одного страдальца. Его душа не бродит на кладбищах, его характер не описан на страницах великого романа. Нам пригодилось бы больше терпения. Уверенности в следующем дне. Но мы не такие, чтобы просто поняв это, начать принимать, как должное. Нам не хватает ещё одного дня в неделе, чтобы закончить начатое. Мы всегда упираемся в стену, и всё из-за того, что мы выбираем неправильную дорога. Она совершенно непригодная для нас. У нас очень много вопросов, но даже на них мы не сможем ответить. Мы слишком слабы, чтобы даже понять, чего же нам не хватает для того, чтобы продолжать идти по той дороге, по которой мы должны идти.

Шёпот

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Thu, 23 Feb 2012 13:15:00 PST

1-ое июня 2011

Я остановился, буквально на секунду прислушался к ветру, и услышал этот шёпот, такой чёткий старческий голос, что можно было разобрать слова. Они были не связаны между собой по смыслу, но если бы мне нужно было охарактеризовать всё то, что я услышал, то я смело сказал бы, что он пытался спровоцировать меня на убийство. Возможно, даже на суицид, хотя в этом быть уверенным было невозможно. Здесь не было солнца, не капли солнечного света, даже искусственного, не смотря на то, что в то время было так темно, и я нуждался в этом, хотя бы в крошечном потоке света от фонарей, ограждающих окраины тротуара. Лишь моросящий дождь и серость этих мест не оставляли меня в одиночестве. Я отчётливо слышал этот голос, сначала он просил меня о чём-то, чтобы я повиновался ему, а потом он стал умолять, так жалобно, что мне более не хотелось этого. Пришлось закрыть уши, чтобы перестать слышать эти мольбы, но попытавшись, мною одолел страх, ведь стало понятно, что голос этот я слышу у себя в голове. Подняв глаза с мокрого асфальта, передо мною была таблица, на которой было написано: «За последние четыре года на этом пешеходном переходе погибло двадцать семь человека». Я не думал над этим, лишь воспринимал информацию, которая находилась прямо передо мной. И вдруг, стоя посередине пустой улицы с околачивающимися душами умерших людей, мольбы прекратились. Стоило ли проводить параллели между фактами, вот в чём заключался вопрос, который напрашивался на ответ. Небо продолжало неспешно осыпать землю собственными дарами, и не о чём не думая, я ушёл с того перекрёстка.

Иногда нужно просто писать

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Tue, 21 Feb 2012 15:28:14 PST

21-ое января 2012
Никогда не понимал, почему всё то, к чему ты прикасаешься, имеет под собой фундамент, который непременно должен разрушиться. Людская натура кричит о том, что нуждается во спасении. И кто же мы такие, существа, готовые поплестить за чем угодно, ради того, чтобы обрести свободу ценой других. Мы опираемся на религию, взгляды великих людей, величие которые заключалось лишь в том, что они позволял себе рассуждать о том, что действительно важно.

Всё начинается там, где прекращает иметь место вечного и непоколебимого действия. Ведь, дай нам волю, мы сможем поменяться.

7-ое декабря 2012
У нас крылья из пожелтевших листьев, мы изнемогаем и падаем всё ниже, а земля, она пуста и необъятна, словно весь земной шар перед глазами. Тридцать семь вопросов о существовании, и ни одного о том, что действительно важно.

- - Сейчас уже наступило, - говорит она в полном спокойствии, - зачем же мне задумываться об этом? Разве стану я лучше?

Они недоумевают. Стены кричат о невозможном, люди молчат, не предпринимая каких-либо действий. Лишь думают, и обдумывают, бездействуя:

- - Я вас презираю, ничего другого мне не остаётся, - надрывая голос, поднялась на ступень выше, - плевать мне на иных, я – есть возможность.

- - Перестаньте, вы просто выжили из ума, - воскликнул человек из толпы с глазами безразличия, - мы должны вас упрятать.

Ветер не умолкая, возносит на пьедестал безумие, а тишина, словно в танце, следит за ними со стороны. Нам важно, чтобы она поднялась на ещё одну ступень, просим тебя, там, на небесах, не дай ей упасть, приколоти её руки к кресту, заставь её рыдать о судьбе человечества, только не сталкивай вниз, к безразличию.

- - Нам понятен каждый твой жест, каждый взгляд в сторону упавших от голода птиц, вытирающих своим телом землю в мокром песке, скажи нам, чего ты хочешь добиться, какая у тебя цель?

- - У меня нет цели, и потому, я нуждаюсь в осмыслении, - отвечая спиной к зрителям, девушка повернулась, а перед ней лишь несколько белых роз, лежащих на той самой земле среди мёртвых птиц.

Спокойствие, вокруг меня лишь пустота, такая приятная, словно меня никогда и не существовало. Видимо, настало время уйти.

21-ое января 2012

На моём лице складки художественного увечья. Горы, не покорившиеся мною, останутся в истории незамеченными. Всё то, что мы хотим увековечить, начинает приходить в движение. От чего же зависит его скорость?

8-ое января 2012

Ты никогда не существовал, но всецело делал из меня сумасшедшего, вселял в меня веру в то, во что боится верить каждый. Я не хочу идти назад, у меня лишь одна дорога, где не повернуться, позади лишь кромешная тьма. Глотая сгусток пыли, вновь перечитываю те самые строки из любимой книги, приседаю на твёрдый пол и не чувствую собственных ног спустя долгие часы пищи для тихо дребезжащего сердца.

Твои пальцы скользят по моему изувеченному лицу, мне лишь хочется вытерпеть те пагубные минуты бытия. Никто не способен прыгнуть дальше той реки, что принесла меня на твой берег. Я лишь гость на твоей земле, я лишь несколько нескончаемых абзацев из твоей жизни. Мне страшно, что позади - останется навсегда, и никто этого не исправит.

Я чувствую взгляд, который хочет искалечить меня. Ты лишь плот моего воображения, а я твоя жертва. Не мучай меня, того, что пришёл сюда не по собственной воле. Моё существование лишь тонкое увечье на твоём лице. Ты справляешься с этим, словно животное, которое выпустили на свободу, ты забыл её вкус, и потому тебе страшно. Никто не заставит меня улыбнуться тебе, оттого улыбаюсь я встречным на улице невеждам.

Ты лишь голос у меня в голове, что не прогнать вежливой просьбой. Я пытаюсь, но это не гарантирует успех, потому в него и не верю. Ты недоказанная часть меня, приглушённые вибрации в моём мозгу. Мне трудно воспринимать людей, потому что ты мешаешь мне продолжать то, что я начинаю. Всё это лишь разговор вслепую с тем, кого нет, но существование которого можно доказать.

На стенах разного цвета лишь серое отражение, тень, что не спрячется под собственной кожей. Я лишь нервная часть себя, немного иная, не подверженная логике, на волнах инстинкта и чувств, чёртово сердце, не хочет пускать меня. Отпусти, я ненавижу тебя, ты не существо. Ты никто, и всё, что мне принадлежит, ты увечье моё, и потому тебя не отпускаю. Я просто не могу.

Тяжело представить, ведь останусь один, не хочу бродить в одиночестве. Серые будни, и каждый день лишь отражение произошедшего. Я истерзан собственным характером, мне тяжело, ибо имею на то право. Я всего лишь молчу, пишу, но молчание моё и есть доказательство того, что я рядом с тобой. Осточертела невыносимость бытия, то, что кажется таким лёгким, и в итоге становится главным бременем жизни.

Сидя на ветвях неопознанного дерева, боюсь, что слишком много взвесил на то, что так тяжело меня переносит. Я более не в силах, и потому мне нужно прекращать. Я лишь слова, не связанные между собой, и всё, что чуждо мне – мне неподвластно. Это лишь сплошная иллюзия жизни, ты сидишь на ветвях дерева, зная, что можешь упасть, и всё же сидишь. То ли по причине того, что не можешь слезть, а может потому, что ты намеренно там оказался.

21-ое января 2012

На слое густого тумана у моря,

Где камни во тьме выплывают со дна,

Я чувствовал трепетность малого горя,

Томящего душу, что так холодна.

19-ое декабря 2012

Мёртвых по своему обыкновению не вернуть, и сердца их не взбудоражить, тогда как любовь пустить, словно кровь, по венам? Вставайте на ноги, мне не удержаться на этих ступенях, вы расшатали их, и вера дрожит, боясь холода в ночном очаровании. Откройте свой организм, разрежьте свои тела, мне не хватает откровений с вашей стороны и слов, тонувших в моём помутнённом сознании. Уж вы не состоянии показать, сколько шагов мне сделать нужно, чтобы танец с любимой завершить, ведь мы ещё в процессе, витаем на постели у открытого окна. И ноту ту последнюю не в силах распознать, вот если бы мне с вами ещё хоть раз заговорить, тогда бы стало на свои места всё то, что потеряло ориентир. Вы человечнее живых, те самые, которых больше не вернуть.

И небеса порой гневаются

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Mon, 19 Sep 2011 02:01:08 PDT

Предисловие

Скорее всего, всё началось ещё два года назад, когда я увидел тот самый вольный видеоряд из фильма моего излюбленного режиссёра Майи Дерен. Это были первые девять минут из фильма «На земле», снятого ещё в 1944-ом году, где девушка появляется из моря, и, казалось бы, такая мельчайшая деталь вдохновила меня на создание этого произведения. Время шло своим чередом, и после, спустя полтора года, я не мог не вспомнить об этом. Для меня это идеальное начало истории, когда персонаж, казалось бы, уже был на холсте ещё до его приобретения, когда всё начинается там, где может в любой момент закончиться.

На самом деле, произведение собиралось по обрывкам. Я собирал его, словно мозаику, и если видел что-либо из того, что уже было написано, но не упомянуто под чем-то большим, чем просто заметка, я использовал это, ведь я – автор.

Надеюсь, я сохраню ту тетрадь, в которой с первого же листа начал заполнять этой историей. Она была со мной всюду, ведь я мог писать, как и в привычной обстановке, так и в поезде по пути в город, в котором я никогда не был. Однако, потом мне стало проще работать с материалом на компьютере, и видит бог – это было моей главной ошибкой, ведь после я не смог продолжать писать это произведение. Прошло ещё полгода, прежде чем я осознал, что вновь пришло то время, когда я должен прикоснуться к этой рукописи и закончить её.

Теперь перед вами законченный вариант, и всё, что мне осталось сделать, так это «придти к однозначному мнению». Я считаю, ничто из написанного кем-либо не может по-настоящему считаться законченным. Всегда есть что исправить, и рано или поздно, взгляд автора на собственное творение меняется.

Глава первая
Подняв бокал белого полусухого вина, и поправив тонкий галстук, прилегающий к белой рубашке, он встал со своего места и вздохнул. Не было в его в голове не единой мысли о том, что бы он мог сказать в тот неловкий момент. Он смотрел на содержимое своего бокала, и среди тишины вслушивался в разрушение тысячи мельчайших частиц, наполненных воздухом и состоящих из жидкой опьяняющей материи. Закрыв глаза, он видел её рядом с собой, в движении и замедленной киносъёмке, как её волосы ворошит лёгкий весенний ветер, как солнечные лучи пробиваются сквозь них, чтобы осветить совместные надежды. Прошлое в его голове стало настоящим, но лишь на мгновенье, неприкасаемым, которое нельзя было изменить. Искры яркого света пробивались сквозь тьму, в которой он блуждал вместе с ней, держа её за руку, и ощущал что-то внутри себя. Нечто, что переворачивало его вверх дном, влияло на него, подобно эмоциональному влиянию звука клавиш старого фортепьяно на сентиментального и впечатлительного человека, который по-настоящему любит красиво подобранные ноты на музыкальных инструментах. Она мечта, пронзающая его сердце в крови. Её взгляд согревает, словно плед в причудливый узор шестидесятых годов в квартире, где никогда не включат отопление. В глазах он видит вечность и незначительность во всём, кроме неё. Маленькие выразительные губы, слегка приоткрывшие свои двери, вызывают у него чувство интереса, от которого хочется сгрызать кожу со своих губ и нежно прикасаться к её. Чёрно-белое кино в его голове есть кинолента, сценарием которого является её внешность. Как она поворачивается лицом, и её короткие волосы движутся вместе с ней. Как она поднимает глаза и смотрит в камеру снизу вверх. Как она прикусывает нижнюю губу и закрывает глаза своими нежными руками от того, что на самом деле она просто скромна. А в конце она смотрит прямо на него, будто она стоит рядом и он вновь может ощутить её запах, услышать голос, притронуться к ней, и улыбается, отчего внутри него загорается незримая звезда. Есть на свете мельчайшая частица вечного и нерушимого, доступная человеку лишь на фотографии, плёнке кинофильма или собственных воспоминаниях. Он открыл глаза и посмотрел на них, но не смог найти подходящих слов, потому что сердце его больше не могло стучать так же, как и раньше, когда он чувствовал себя живым. Поставив бокал на стол, накрытый бежевой скатертью, он взял свой плащ и вышел наружу, покинув их и оставив за собой прохладу одиночества.

Глава вторая
Её выбросило на берег, подобно мёртвой рыбе. Хрупким женским телом овладели неспокойные морские волны, что создали её и отдали на произвол судьбы тому, что будет для неё ново, в облике мира, где все люди принимают вещи неправильно. Люди, работающие в порту, заметили, что тело буквально вышвырнуло море, в котором они каждый день работали, чтобы прокормить свою семью, обеспечить жизнь, где дети не голодают, а у них хватало бы сил на то, чтобы продолжать своё тяжелое ремесло. Они побежали по мелкому песку пытаясь не думать о том, что человек, к которому они направлялись, возможно, уже представляет из себя лишь оболочку, в которой когда-то теплилась жизнь. Добравшись, они увидели молодую девушку, лежащую спиной вверх в бессознательном состоянии. Перевернув её лицом к солнцу, проверив пульс и биение сердца, они вздохнули с облегчением, так как она была жива. Они не знали, как привести её в чувство и хотели взять девушку на руки, чтобы отнести к врачу, однако, этого делать не пришлось. Лёжа на спине, она медленно открыла свои большие глаза пепельного цвета, но тут же прикрыла их от очарования солнечного света. Рабочие порта, ещё запыхавшиеся от бега, пересматривались в надежде, что кто-нибудь что-нибудь скажет. Человек, сидящий на коленях возле найденной ими девушки, решил спросить:
- Извините, мы ещё немного взволнованны и напуганы тем, что произошло, но вы нас понимаете?
Девушка открыла глаза, прекратив прятать их от солнца, к которому она успела привыкнуть. Она с интересом разглядывала каждого, кто находился возле неё, на земной пейзаж, что окружал её и манил прикоснуться ко всему. И она заговорила:
- Вы напуганы тем, что нашли меня здесь?
Все они чувствовали себя неуверенно.
- Знаете, не каждый день нам приходиться видеть, как море приносит девушку без сознания, - ответил человек, сидящий на коленях, почёсывая свой затылок.
- И как же часто это происходит?
- На самом деле, такого ещё с нами не происходило.
Она улыбнулась, озарив своей улыбкой каждого, кто пришёл ей на помощь. Человек, что представлял более старое поколение, нежели все остальные, решил задать самый логичный вопрос:
- Как вы себя чувствуете?
Немного подумав и обнажив свой взгляд перед небом, что всегда полно загадок, она ответила:
- Я чувствую себя прекрасно, словно я – это часть чего-то большего, нежели простые слова, неспособные описать всю ту красоту, что меня окружает.
Она попыталась встать. Старый рабочий порта подал ей руку. Девушка была очень низкая, одетая в летнее чёрное платье, слегка обнажавшее колени. Она очень часто поправляла свои тёмно-русые волосы, пытаясь совершить над ними некий осознанный беспорядок. Хрупкость этой девушки бросала в восторг, её лёгкие косточки на руках возле запястья, её неприкасаемые ключицы, узкие и грациозные, передающие экспрессию, словно кисти художника. Она улыбалась не только расширяя границы своих миниатюрных губ, она улыбалась глазами, и зрачки её были так велики, что порой те мысли, что гложут человека, вдруг резко пропадали, стоило лишь посмотреть в них, а цвет глаз напоминал пустыню в дожде, парадокс, что невозможно было передать.

Они все пристально смотрели на неё, словно она была божьим даром, пытались постичь её и ситуацию, свидетелями которой они являлись, и все они видели в ней нечто большее, чем просто девушку, что чудом вторглась в их безукоризненные рабочие будни. Необъяснимыми чувствами был переполнен этот песчаный берег, все будто ждали чего-то, но не в целом, а именно от неё, что она что-то вымолвит своим лёгким голосом, но она просто стояла перед ними, опустивши свои руки, и улыбалась. Небо беспрестанно окрасило множество птиц, которые были весьма возбуждены. Рабочий, первый подбежавший к незнакомке, вытер пот со лба и сказал:
- Знаете, мне кажется, вас нужно показать врачу, чтобы убедится, что с вами всё в порядке, или.. простите, я не уверен в том, что говорю.
Он не мог найти слов и чувствовал себя немного глупо, но его коллеги, выйдя из всеобщего чувства прострации, начали соглашаться с ним, создав при этом некое подобие бессвязного хора.
- К сожалению, мы не можем все вместе покинуть место работы, да и в этом нет необходимости, поэтому вас отведут двое наших младших, хорошо?
- Хорошо, - ответила она, сохраняя на лице неизменную улыбку.
Казалось бы, все они хотели, чтобы девушка с этим не согласилась, и попросила о том, чтобы все они пошли вместе с ней, но не стали перечить её желанию.
- Тогда мы пойдём, а вы ступайте, - сказал он, посмотрев на двух молодых в нательных майках, - и не медлите, возможно, ей нужна помощь.
Они развернулись каждый в свою сторону. Девушку сопровождали два молодых человека, довольно костлявого телосложения и смуглой кожей. Они были очень молоды, и потому их скромность не знала границ.
- Идёмте, это не далеко, - сказал один из них, пытаясь идти впереди.
Птицы, что сочиняли пейзаж в небе, начали спускаться всё ниже, подлетая, как можно ближе к девушке. Некоторые из них спустились на землю и шли следом по сухому песку, что выглядело довольно забавно, а кто-то решил сесть ей на плечи. Ей это нравилось, и она выставляла руки в ширину, чтобы как можно больше птиц могли быть поближе к ней. Молодые рабочие, что шли вместе с девушкой, не скрывали своего удивления, хоть и не прекращали молчать. Всё это походило на некое чудо. Появившись из неоткуда, в этом небольшом городе, она приковывала к себе взгляды, сплошной интерес, манящий прикоснуться и ощутить это на собственной коже. Слух прошёлся по городу слишком быстро, и неземную гостью узнавал каждый, мимо кого она проходила в сопровождении двух молодых людей. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, ведь этот город, отделённый от всего, находящийся на краю у подножия моря, фактически не являлся частью некой республики, власть и значимость которой играют важную роль в мире. Горожане знали друг друга в лицо и никогда не были свидетелями чего-то зрелищного, каждый день для них есть сплошное повторение. Они приветствовали её, не зная, кто она такая, но зная о том, как она к ним пришла. Девушка приветствовала их в ответ.
- Мы направляемся в дом с красной крышей? – спросила она своих сопровождающих.
- Да, мэн, - ответили они хором.
- Это прекрасно, - на лица её улыбка расплылась в ясно осознанном и лёгком счастье, - а кто здесь живёт?
- Человек, который посмотрит на вас и скажет, всё ли с вами в порядке.
- Хорошо, - ответила она улыбаясь.
Это был небольшой дом, покрашенный в приятный бежевый цвет. Изгородь, ограждающая дом, была очень высокая и имела острые концы, однако, для неё это ничего не значило. Девушка чувствовала этого человека, и хотела зайти в этот дом. Она поднялась на четыре ступени вверх за молодыми людьми, что успели постучать в дверь. Неспешно, большую деревянную дверь открыл человек лет сорока пяти с красивыми седыми волосами, греческим носом и заспанными глазами.
- Что-то случилось? – спросил он, поправляя свои и без того уложенные короткие волосы.
Один из рабочих взял на себя ношу объяснить всю ситуацию:
- Понимаете, мы работали у себя на месте, а потом вдруг из моря появилась эта девушка, - по его лицу было видно, что ему стыдно перед этим уважаемым человеком за свой неграмотный язык, однако, он продолжал, - мы к ней побежали, а она сама проснулась, и наш опекун сказал отвести её к вам, доктор, чтобы убедиться, что она в порядке, - он был рад тому, что смог закончить это предложение.
- Сейчас очень рано, но вы проходите, я плохо вижу, поэтому надену очки и возьму статоскоп.
Они вошли в дом и ждали доктора в прихожей. Нигде в доме не было ковров, что показалось им странным, однако, после выбежала такса. Девушка наклонилась и села на пол, чтобы позвать собаку, но она сама подбежала к ней, и начала ласкать нового человека. За ней вышел доктор, который, как оказалось, случайно выпустил своего домашнего питомца из комнаты. Он надел очки и увидел её, сидящей на полу, такой счастливой и изумительной. Девушка разговаривала с ней шёпотом, наклоняясь, и слушала её.
- Она говорит, вы закрываете её в комнате, когда к вам приходят посетители. Не делайте больше так, она обижается на вас из-за этого, - сказав это, она подняла свои глаза, улыбнувшись ему.
Доктор не знал, что и ответить. Он не считал её ненормальной, потому что он и в самом деле запирает свою собаку в комнате, когда к нему кто-то приходит, так как всегда считал, что она будет мешать. Во всяком случае, он был более чем удивлён, но выйдя из этого состояния, пригласил их в его приёмную. Двоё худощавых рабочих стояли в дверном проёме.
- Простите, как вас зовут? – спросил её доктор.
Она задумалась, посмотрев по сторонам, и с огорчением ответила:
- Я не знаю, как меня зовут.
- Вы забыли своё имя?
- Я его и не знала, - с долей уверенности ответила она.
- То есть как это так? Но ведь у каждого есть собственное имя.
- Там, где я была до этого, меня не нужно было как-то называть.
Доктор ушёл на мгновенье, но вернулся.
- Ладно, давайте с этим мы разберёмся позже.
Он измерял её пульс, измерял температуру, послушал лёгкие и сердце. Она наблюдала за его работой, а он, замечая это, делал вид, что не видит.
- Если судить по медицинским показателям, то с вами всё хорошо. Меня удивило лишь то, насколько у вас сильное сердце, - продолжил он, снимая свои очки и протирая их внутренней стороной своего халата, - так как мне такое никогда не встречалось. Не скорость, а именно сама частота биения. А в целом, как вы себя чувствуете?
- Словно во мне теплится мечта, - ответила она, широко распахнув свои большие глаза.
Молодые люди из порта были заняты чем-то невнятным и бестактным. Они перебирали фарфоровые фигуры людей, что стояли на одной из полок книжного шкафа, пытались ставить их по очерёдности, от самой маленькой до самой большой. А доктор и девушка предались молчанию. Для неё это было прекрасно, а для него неловко.
- Знаете, и всё же я вам посоветую пойти домой и поспать, так как меня беспокоит тот факт, что объясняет ваш приход ко мне.
На этой фразе рабочие порта резко спохватились и начали говорить, как один, не замечая разницы в громкости собственного голоса.
- Но ведь она пришла из неоткуда, и ей негде спать. Может быть вы, доктор, смогли бы её приютить на сегодня?
Доктор смотрел в окно и не мог понять, почему столько птиц скопилось возле его дома, который они, как единое целое, обходили стороной.
- Доктор?
- Да, конечно, меня она не потеснит. А вы можете идти, вам нужно работать, насколько я полагаю?
- Вы правы. До свиданья, доктор. До свиданья, мэн.
И они ушли, беспорядочно оставив лежать фарфоровые фигуры людей.
- Давайте я проведу вас до комнаты, - доктор встал и пошёл к лестнице, ведущей на второй этаж.
Девушка безмолвно встала и пошла за ним. Поднимаясь по лестнице, каждая ступень истерически скрипела. Невозможно было пройтись по ней, не издав ни единого звука. Доктор открыл дверь в конце коридора.
- Это комната для гостей. Здесь очень удобная кровать, даже лучше, чем у меня в комнате, на которой я никогда не сплю.
- Почему же вы на ней не спите? – спросила она, войдя внутрь.
- Наверное, потому что не вижу разницы в том, где мне спать, а большую часть своего времени провожу на первом этаже.
Девушка присела на кровать.
- Она очень мягкая.
- Я же говорил вам. Сегодня я целый день буду дома, поэтому не ограничивайте себя. Ложитесь и отдыхайте.
- А если не получится?
- Ну, тогда вы хотя бы будете знать, что попробовали, - и с этими словами он закрыл дверь в комнату, и спустился вниз по скрипучей лестнице.
Она легла на кровать с мыслью о том, что ей здесь нравится, и она не видит здесь ничего, что могло бы её смутить. Однако, всё это лишь начало. Девушка предвкушала ещё больше подобных эмоций, и, размышляя об этом, не могла сомкнуть глаз. Не чувствовала потребности во сне, и в целом, чтобы отдыхать. Так она и пролежала в собственных мыслях до самого вечера.

Глава третья
С приходом вечерней смуты она решила не терять времени, отдавая его собственным мыслям, и спустилась вниз. Она захотела спуститься по лестнице так, чтобы ни издать ни единого звука и не выдать себя, и, как ни странно, у неё это получилось. Повсюду было темно, и ей казалось, что доктор всё-таки покинул свой дом, оставив её в одиночестве. Но потом она увидела проблески искусственного света из одной комнаты, откуда выбежала такса и начала тереться об её ноги. Девушка взяла питомца на руки и приоткрыла дверь, откуда доносился странный звук. В темноте и с опущенной настольной лампой сидел доктор. На столе стояла печатная машинка, на которой он что-то сосредоточенно печатал, и одновременно с этим курил, что её совсем не удивило, но заставило задуматься.
- Что вы пишите? – спросила она, включив свет в комнате.
Слегка пошатнувшись, он повернулся, будто и не предполагал, что это его гостья, которая пробудился после сна.
- Вы уже проснулись? Очень хорошо. Выспались?
Она решила не говорить ему, что не спала, так как он мог отреагировать не совсем адекватно.
- Да, спасибо.
Доктор докурил сигарету неизвестной марки и затушил её об пепельницу, лежащую возле печатной машинки.
- Хотите чаю?
- Не отказалась бы.
- Тогда выходите во двор, я скоро подойду, - он показал на дверь без замка, слегка прозрачную, откуда веяла приятная прохлада.
С собакой на руках она вышла на улицу, где начинали светить звёзды. Она стояла, запрокинув голову, и наблюдала за неизвестностью, ночным небом, где столько вопросов, сколько и не полученных ответов. Человеку всегда будет интересно то, чего он не знает, что он не постиг, так как вещи, которые он знает, не будут его удивлять раз за разом. Для него это есть обыденное, и он не станет оборачиваться назад, в надежде вновь увидеть в чём-то привычном что-то новое. Она села на траву и отпустила собаку. Та не хотела никуда уходить и легла возле её ног, чтобы чувствовать тепло в, и без того, тёплую ночь, что предвещала долгую беседу. Доктор вышел из дому с термосом и двумя чашками, всматриваясь в ночное озарение природы.
- Сядьте рядом, - попросила она.
- На траву? – без капли удивления спросил он, и, не дождавшись ответа, сел рядом с ней.
Он аккуратно разлил чай по чашкам в причудливый китайский узор, что напоминал бабочку в полёте над солнцем.
- Не думайте об этом. Просто поднимите свою голову и посмотрите на это, - сказала она, не опуская своей головы.
И вот они, вдвоём, среди глухой тишины и мелодии ночного очарования, идентично друг другу, наблюдали за небом, осыпанном поэтическим изумлением. Звёзды были поражены их интересу, и старались пылать со всей своей силой, дабы не поколебать их чувства, лишь сделать их сильнее. Их безмолвие среди тёмных суток озвучило каждый уголок материального и духовного мира, где ещё теплилась жизнь, создав из ничего симфонию, которую полюбили бы миллионы. Всё материальное, что мы воспринимаем, как обыденное, имеет под собой фундамент. Оно не может проявить себя, но мы привыкли называть это тишиной. Тишина есть то, без чего немыслимо существование того, на что мы привыкли каждый день опираться, словно перед нами бездна, в которую мы готовы упасть, и лишь оно спасает нас от, казалось бы, неминуемой гибели. Это невозможно воспринять или осознать, ведь оно не показывает собственных глаз. Ему не нужны свидетели его существования, ведь, окажись человек перед лицом молчания, он сразу начнёт сдирать с себя кожу, и всё его амплуа, которое он строил внутри и снаружи собственного «я» все эти годы, начнёт саморазрушение. Оно есть противоречие, как и всё, что является вечностью. Оно есть настоящее, непоколебимое чувство любви, ведь, скажи человек тысячи слов о том, что он хочет передать, у него никогда не получится объяснить свои чувства речью. Это нужно чувствовать, и, когда это есть, всё по-настоящему.
- Вы так и не ответили на вопрос, - без эмоций произнесла она.
- Какой вопрос?
- Что вы писали, когда я вошла в комнату?
Он усмехнулся с долей скромности по отношению к самому себе, ясно дав понять, что ответил бы он не каждому.
- Да, бросьте, - сказала она, - приватность лишь задача времени. Всё рано или поздно становится публичным.
- Знаете, я ведь никогда и не хотел быть врачом. Это лишь воплощённое желание моего отца, который был уважаемым в своей среде хирургом. Так уж получилось, что я стою на одном берегу и просто смотрю, как отдаляется от меня тот участок земли, на котором я чувствовал себя собой. Так не должно быть, но так уж случилось, и я потерял тот момент, когда можно было что-то исправить.
- Не думайте об этом. Они все ещё увидят вас, только сами вы уже не сможете посмотреть на собственное отражение.
- Что это значит? – спросил он, лишив неба ещё одного зрителя.
- Вы ведь пишите, я это вижу, все эти прекрасные истории, и вы бы хотели поделиться этим с другими, но ваша проблема заключается не в том, что вы упустили момент, а в вашей скромности и нерешительности.
Они замолчали и начали пить чай. Она уже не улыбалась, а он был просто спокоен, не смотря на все слова, что вызывали у него удивление.
- Как вы оказались на берегу? – спросил он её, вспомнив о том, что он ничего о ней и не знает.
- Меня отдало море.
- А как вы оказались в море?
- Я просто не следовала правилам, - ответила она, сделав глоток тёплого чая.
В его голове было слишком много вопросов, и, получая ответы на те, что он задавал, они провоцировали его на всё новые и новые вопросы. Он не хотел вдаваться в подробности, так как понимал, если человек говорит неконкретно для слушателя, значит, для него это и есть вся конкретика, которой он может поделиться. Всё исходит из нашего опыта, и опыта тех людей, что делятся своими достижениями и ошибками жизни.
- Знаете, всё это очень странно, - продолжил он, - ведь всё, что вы говорите, не имеет того фундамента, на который привыкли опираться люди нашего времени.
- Я чувствую, как поддаюсь вашему влиянию, и это неприятно.
- Простите, я делаю это неумышленно.
- Я говорю не конкретно о вас, а обо всех, кого я сегодня встретила. Но знаете, вы самый чистый и правильный человек из всех, что мне довелось сегодня увидеть. Как только я подошла к вашему дому, то сразу это почувствовала. Вы ведь давно здесь живёте, да? – спросила она, обратив свой взгляд на него, будто была полностью уверенна в том, что говорит, лишь для вежливости сделав из утверждения невинный вопрос.
- Уже около двадцати лет, - кратко ответил он, - хотите ещё чаю?
- Да, спасибо.
Он отлил ей оставшийся чай из термоса и начал тереть глаза.
- Видимо, доктор, вы хотите спать?
- Думаю, вы знаете ответ на этот вопрос. И всё же, что вы собираетесь делать?
- Приходить к однозначному мнению, - сказала она, вороша свои густые волосы.
- Мне нужно было предвидеть этот ответ, - он улыбнулся и попытался встать, но его ноги сильно затекли.
- Давайте я вам помогу, - она поднялась на ноги и подала ему руку.
- Спасибо, мне так неловко.
- Должно ли быть неловко человеку в те моменты, которые являются естественными?
- Да, вы правы, наверное, - ответил он, стряхивая мелкую траву со своих вельветовых брюк.
Они пошли по направлению к дому, и собака, что успела заснуть на её ногах, поволоклась за ними. Пожелав друг другу спокойной ночи, она ещё долго слышала скрип ступеней, не смотря на то, что его голова была забита мыслями о крепком сне, когда она, в полном одиночестве и сгустке мыслей среди четырёх стен, скованных одной целью, так и не сомкнула глаз за всю ночь.

Глава четвёртая
Этот день предвещал нечто, что вновь не даст ему ясного объяснения того, откуда появилась его новая знакомая. Однако, быть уверенным в этом было невозможно – всегда остаётся капля сомнения. Он, как и всегда, проснулся на диване в гостиной, но на то была причина, а именно медленное и ни к чему не обязывающее шуршание листьев, которые ещё вчера лежали на дубовом столе, как один цельный кусок дерева. Сквозь сонную смету на его глазах, он увидел её, держащую стопку листьев, и это вызвало у него волнительное чувство дежа-вю.
- Эта ситуация кажется вам знакомой, не так ли?
- Так делала моя жена, и я не был от этого в восторге.
- Я знаю, - сказала она, положив плоды его стараний обратно на стол.
- Я и не сомневался, Изольда.
Он отчаянно пытался убрать с его глаз эту сонную смету.
- Как вы меня назвали? – спросила она без возмущения, лишь для того, чтобы показать ему то, что он не заметил.
- О господи, простите. Просто это было её именем.
- И осталось. Хотите о ней рассказать?
Он встал с кровати и надел свои очки.
- Но ведь вы и так всё знаете, или я ошибаюсь?
- Да, и я также знаю, что те моменты, когда человек делиться чем-то волнительным и действительно важным для него, успокаивает его душу.
В ответ поступило лишь молчание. Доктор пошёл на кухню, позвав её вопросом о том, хочет ли она чаю.
Среди бесполезности кухонных приборов и пробивающегося сквозь окно солнечного света, они завтракали. Он был сосредоточен на завтраке, она была сосредоточена на нём.
- И всё же, по какому имени к вам обращаться?
- Всё это сплошная условность. Если бы у меня было имя, я бы его уже назвала. Но если вам будет проще, то можете называть меня именем вашей жены.
- Не лучшая ваша идея, - ответил он, опустив глаза.
На её лице появилось удивление. На этом человеке, подобному написанной картине, где видна лишь улыбка и ясность восприятия.
- Что такое? – спросил он, допивая свой утренний чай.
Но она быстро вышла из этого состояния.
- Сводите меня к лучшему месту на земле, пожалуйста.
- Знаете, вы только что попросили меня о том, в чём я действительно уверен.
- Я знаю, доктор, - ответила она с улыбкой.
Всё то, что имело до этого значение, стало бессмысленным. Он вдруг почувствовал, что действительно хочет этого, не смотря на заботы, что он мог бы придумать у себя в голове, озвучивая их, как чистую правду. Она предложила ему то, что сняло бы этот внутренний осадок, вывело бы то пятно на его сердце, и он, подобно ей, начал воспроизводить на своём лице то, что все называли улыбкой. Она увидела её, такой доброй и беззаботной, что непокорная её душа разнежилась и пролилась красным вином внутри собственного хрупкого тела. Казалось бы, он видел человека напротив, совершенно не наделённого какими-либо слабостями, и, показав ему то, что делаешь не часто, но с полной искренностью, видишь то, что в итоге растопило его, подобно груде льда среди дневной пустыни. Это было её первым очарованием.

Улица была заполнена людьми, она кишела эмоциями, которые пытались выражать люди, и всем, как единому целом, хотелось увидеть её. Нет никаких забот и прочих проблем, которые могли бы тревожить человека, к чему всё это, когда пришёл человек из моря? Они были похожи на скромных безумцев, которые из-под собственных ладоней на лице пытались высмотреть человека, внешность которого они и не могли бы описать, но все понимали, что увидев её, они испытают нечто, и то будет лучшим, что они когда-либо испытывали. Те, что ещё недавно сидели за кухонным столом и беседовали, вышли из дому, отдавшись солнечной прохладе. Люди начали громко перешёптываться. Все они, скромные лица без каких-либо заметных привычек, плели небылицы, придумывали и додумывали, и то был их триумф абсурда, ведь всё, что они делали под влиянием этого человека, становилось всё более бессмысленным. Она пошла вперёд, озаряя людей улыбкой, а он запирал дверь на замок. Женщина с тёмно-синей шляпой и зонтом, скрывающим себя и ребёнка от солнца, проходили у ворот доктора, и дитя, находящееся в коляске, издавало невыносимый крик. Что заставило его замолчать, когда она посмотрела на него своими большими глазами? Во всяком случае, её знакомого это уже не могло удивить.
- Вы от Бога, - сказала женщина в шляпе, всматриваясь в лицо гостьи.
Она поднялась с колен и озадаченно посмотрела на женщину.
- Покажите мне человека, которого не касалась рука господа, и я покажу вам, над кем смеётся господь , - ответила она, уходя вслед за каменным узором на запыленной дороге.
Он подбежал к ней и пошёл наравне, смеясь себе под нос:
- Почему вы смеётесь? – спросила она, не ожидая чего-либо знакомого в ответ.
- Ну и как тут не удивляться? Вы даже дорогу знаете, не смотря на то, что у вас было ещё четыре варианта, - он тихо смеялся и опускал глаза, теребя свой нос указательным пальцем правой руки, - видите, куда мы направляемся?
- Я мечтала там побывать, - ответила она, тяжело вздохнув.
Он не спрашивал её на прямую о том, видит ли она направление, а знал, что в её голове это место ещё более реально, чем тогда, когда кто-либо там находится. Это была добрая прогулка двух людей, готовых преодолеть невыносимую боль ради неповторимого чувства упокоения. Они шли вдоль узкой и пустынной улицы, которая вела их к густому лесу.
- Это очень далеко и мучительно. Думаете, мы справимся? – спросил он её лишь для того, чтобы убедиться в её решении.
- Я и не сомневаюсь, - она ответила, и побежала вперёд.
Это был самый настоящий лес, ведущий к самой вершине горы. Гора была не настолько крутая, чтобы туда было трудно забраться, однако, стоило приложить некоторые усилия. Не смотря на то, что дорога к вершине протоптана до такой степени, что порой, кажется, люди туда ходят без перерыва, на самом деле там почти никогда никого нет. И на то есть причина, ведь место это связанно с давней легендой о слепом художнике, которую на протяжении всего путешествия доктор рассказывал своей гостье. Как гласит сама легенда, история эта скучна с самого её начала. Они достали его из живого человека с глазами, что не могут запечатлеть или запомнить визуальный мир. С рождения он был слеп. Человек, которого все называли его мамой, та, что вынашивала его девять месяцев у себя под крылом, умерла по вине его появления на свет. Отец, держа жену за руку, перестал чувствовать, как она сжимает его ладонь. Её похоронили где-то за городом, куда мальчик долго не мог найти дороги. Они с отцом жили в этом городе, в частном доме, где крыша всегда протекала и заливала их гнездо водой, отчего мальчик очень часто болел. Отец не любил возиться с сыном, ему было очень тяжело, и после рождения рёбенка в нём произошли кардинальные перемены, которые повлияли на его активность в плане неосмысленной и необоснованной агрессии. Он не нашёл женщину, которая заменила бы мать мальчика, и он её не искал. Этот человек любил её, и именно мальчик лишил отца всего, чему он был рад, что вызывало у него чувство, которое можно назвать счастьем. Подарив отцу печальную судьбу, он всё же пытался воспитывать его. Этот человек никогда не показывал своей любви к нему. Он любил своего сына, потому что он – это то, что осталось у него от человека, которого он любил. Мальчик рос, начинали появляться некие интересы. Очень часто случалось так, что отец забывал про его недуг и заставлял делать такую работу, которая обязывала его видеть. Иногда случались дни, когда его отец был спокоен, и они сидели во дворе. Он спрашивал у отца, как выглядит этот мир, просил описать живые и неживые вещи. Тот, с чувством лёгкости в собственной душе, описывал ему звёздное небо, природу, что его окружала. Тогда в голове мальчика начало формироваться всё, вплоть до подручных инструментов его отца. Однажды они сидели, и он сказал ему, что готов побороть свой недуг, и хочет стать художником. Отец воспринял это со всей агрессией, что могла из него вылиться. Он сказал, чтобы мальчик сел в машину и посреди ночи он отвез его в тот самый густой лес, на самый край горы и сказал, что «если ты хочешь стать художником, то просто доберись до нашего дома без какой-либо помощи, и я помогу тебе в осуществлении твоей мечты», и уехал. Мальчик остался среди заросшего леса, полного страха и сомнений, и на следующее утро его тело билось о скалы с каждым рвением морских волн. Узнав об этом, отец не простил себя, и заморил себя голодом настолько, что его сердце просто остановилось.
- Знаете, это очень жуткая история, - она смутилась и посмотрела куда-то в сторону, - и довольно странно, что это произошло в таком прекрасном и добром городке, как этот.
- И не говорите. Однако, это было очень давно, и каждый житель нашего города может рассказать вам эту историю, так же безукоризненно, как это сделал я. Это учит любить, понимать и воспринимать действительность здраво.
Они подошли к быстрому, но очень узкому ручью, который пришлось перейти по поваленному дереву, положенному на два берега. Шли не спеша, но проделав долгий путь, были всё ближе к тому, чтобы, наконец, придти к месту, о котором шептали их мысли. То место было уникальным способом отстраниться от всего, что когда-либо существовало или будет существовать, ведь выйдя из арки сплетённых деревьев, они, словно дети, впервые увидевшие птицу, побежали навстречу солнцу, чтобы в миг остановиться, упасть на землю и забыть обо всём, вспоминая в это время каждую прожитую секунду, и сравнивая, зная, что это бесполезно.

Глава пятая
Они добрались до волшебства. То был край света, где невозможное становится тем, к чему ты можешь прикоснуться. Тропа привела их к обрыву, который был застелен густой травой, такой высокой, что ноги заплетались, как и какие либо осмысленные слова при виде столь изящной красоты. Ветер в этих местах был такой сильный, что садиться на самом краю было опасно, а солнце было так близко, что каждая секунда, проведённая здесь, казалась им невыносимой, поэтому они уселись в тени под старым дубом, где открывался потрясающий вид на бездонные морские просторы:
- Видели ли вы что-нибудь более прекрасное, чем то, что видите сейчас? – спросил он, словно вновь обрёл счастье.
- Хотела бы я ответить вам, что не видела, но в таком случае я бы солгала, - ответила девушка, смотря себе под ноги.
- Тогда поделитесь со мной картиной, которая не может сравниться с этим.
Она закрыла своё лицо ладонями, словно её клонило ко сну:
- Я не уверена, что вы меня поймёте, но я попытаюсь, - она встала и повернулась к нему, - вспомните свой самый прекрасный сон, который вы когда-либо видели. Я понимаю, что это может быть трудно, но я хочу, чтобы вы это осознали.
- На самом деле помниться мне один сон, который вполне мог бы вас удивить своей красотой.
- Так вот знаете что? Он бы не удивил меня, чтобы вы мне сейчас не рассказали, потому что вижу я больше, чем видите вы.
Доктор протёр свой лоб платком, чтобы пот не стекал ему в глаза.
- Приведите мне пример, чтобы я смог понять вас.
- А вы видели дельфинов в лесу?
Он не мог понять, послышалось ли ему то, что она сказала, либо это нашептали ему волны, бьющиеся где-то внизу о скалы.
- Вы сказали «дельфины»?
- Я уверена, это благодаря доброте и чистоте людей, которые живут здесь, но я вижу именно это. Вы рассказывали эту жуткую историю о слепом мальчике, а я уделяла им внимание. Они из земли, устеленной листьями, всплывали так, словно это был полёт птицы, появлялись на мгновенье и вновь уходили под воду. Они так просили и вас, что вы за ними понаблюдали, но вы их не слышите, и тем более, не видите. Ваша прогулка показала мне самое прекрасное, что я когда-либо видела, однако, вижу я подобное каждый день.
Доктор снял свои очки и тяжело вздохнул. С этим жестом она вновь села на траву, только теперь её переполняли совершенно другие эмоции.
- Знаете, то, что вы говорите, это прекрасно, и то, свидетелем чего я становился благодаря вам, это всё необъяснимо, понимаете? Но в это трудно поверить.
И между ними вновь наступило молчание. Они сидели так близко друг к другу, и всё же были порознь, как физически, так и морально. То было напряжение, оно росло внутри их отношений, которые едва не успели начаться, и уже начинают разрушаться из-за недостатка взаимопонимания. Надежды, которые сплетались у них в голове, не могли быть единым целым, они были слишком разными. Как внутри, так и снаружи.
Она сделала это ему на зло, ведь знает нити, дёрнув за которые, он будет повиноваться. Девушка села на колени, аккуратно подстелив под них край платья и начала доставать что-то из дерева, под которым они сидели. То был слой коры, обнажив который, стало ясно, что там что-то есть.
- Что ты делаешь? – спросил он с отчаянием в голосе – перестань, пожалуйста.
В её руках были пожелтевшие листы бумаги, вырванные из ежедневника.
- Ты прочтёшь их мне? – спросила она, словно угрожая ему.
- Они в моей памяти навсегда, - ответил доктор.
Теребя траву у себя под ногами и бросая взгляд на небо, он начал произносить те строки с ежедневника вслух:

«Взгляд острый манит сердце проколоть звездою горя,
От неба до земли одно мгновенье в море,
Волною унеся на берег душ песчаных,
Полётом вдохновенный остался в море кочевать.

Оставшийся средь бури жалости мечтаний незабытых,
Один живой, не видит кровь убитых,
Плывёт сквозь небо страстно, безрассудно
Не замечая света маяка.

Не может тело душу за бортом на берегу оставить,
Не может вечной страсти он лукавить,
Уходит тело навсегда, не будет воды гласно воспевать
Душа, подобно пыли, осталась в море кочевать».

Ветер продолжал ворошить землю всеми силами, пытаясь понять смысл своего существования. Они сидели там, на краю, словно те фарфоровые фигуры в доме у доктора, сначала их ничто не могло поколебать, и пыль оседала годами, всё было на своих местах, там, где и должно было быть. Однако, ничто не вечно:
- Расскажи мне второй стих, пожалуйста, - попросила его она безо всякой скромности и с полной уверенностью в себе.
- Я не буду этого делать.
Он был в отчаянии, и настроение, что исходило от его гостьи перестало дарить ему ту самую радость, что он испытывал за время её пребывания.
- Почему же? – девушка отпустила листы бумаги, которые подобрал порыв ветра и унёс прочь с их глаз.
- Это место, это лучшее место на земле, потому что она полюбила его всем сердцем, так же, как и меня. Когда мы были ещё очень молоды, мы нашли его, и с тех пор оно стало значить для меня намного больше, чем пару исчислимых сантиметров на карте города.
Доктор рассказывал, и слёзы его падали словно проваливаясь сквозь землю, тонны груд песка и скалистой породы, чтобы в итоге добраться до моря.
- А потом настал тот день. Это был единственный день на памяти наших горожан, когда они проснулись и увидели, что за окном идёт снег. Её убили в тот день, в тот холодный день, который опустошил меня и сделал таковым, вонзили нож прямо в грудь, а я держал её на коленях, её губы дрожали и всё, о чём я мог её тогда просить, это чтобы она не переставала дышать. И всё же она покинула меня, по вине человека, у которого даже не было причины на то убийство, что он совершил.
Не было причины для того, чтобы даже подумать об этом, но вдруг погода стала меняться. Всё небо было устелено тучами, ветер стал сильнее, настолько, что деревья стали наклоняться пред землёй.
- Замолчи ты, наконец! Сколько можно твердить об одном и том же! Если ты и молчишь, то думаешь об этом, и в итоге вся твоя жизнь состоит из обломков прошлого, насколько же ты жалок!
И в ту секунду, как с неба начали падать первые капли дождя, она исчезла. Это было так неожиданно, что его охватил страх и вдруг он начал думать, что девушка упала со скалы. Доктор пополз по земле, сквозь преграды на его пути, что создавала погода, но узрев бушующее море, не смог поверить в это и побежал обратно в город.

Глава шестая
Её не было рядом, он не мог увидеть её, но он чувствовал – она где-то поблизости, так как на протяжении всего времени, что девушка была рядом с ним, с людьми происходило нечто необъяснимое – помешательство, которое не могло выглядеть не иначе, как болезненное состояние. Придя в город, на который обрушилась столь сильная буря, они заметили, что доктор пришёл один. Люди, которые заперли свои двери на все замки, стали выходить к нему:
- Где девушка? – спросила местный учитель начальной школы, вышедший к нему со своим мужем.
Им приходилось кричать, так как из-за сильного ветра голоса напоминали лишь беспорядочное движение песка под водой.
- Я понятия не имею, она пропала прямо на моих глазах, - он был удивлён, ведь люди действительно были обеспокоены, а ведь не прошло и двух суток, как она появилась среди них.
В глазах появился ужас. Люди собирались так быстро вокруг него, что он не успевал обращать внимание на каждого из них.
- Нам нужно найти её, - выкрикнул старый работник порта, один из тех, кто нашёл её на берегу, - каждый из вас, идите в дом за фонарём и покрывалом, чтобы укрываться от песка, чтобы никто не остался в стороне.
И все послушались его. Словно муравьи, как один, начали распадаться на атомы, чтобы в итоге приступить к поискам той, что взбудоражила сердца сотни людей. Доктор продолжал стоять посередине бульвара, где когда-то убили его жену. Вне дома находиться было небезопасно, но этим людям было всё равно, у них была цель – найти её. Его мысли вертелись вокруг неё, и сплетались с прошлым, ведь всё, чего он хотел – это понять, что из себя представляет этот человек, откуда она пришла и почему это произошло. А голоса вокруг, они танцевали с ним, каждый звук, что проникал внутрь него, растворялся. Все эти вопросы, что не знали дороги, где есть возможность найти ответ, мучили его. Почему люди так сблизились с этим человеком, прилагают столько усилий, чтобы найти его? Это не может быть проявлением их доброты, это просто невозможно, ведь он видел их насквозь и жил с ним бок обок уже столько лет. Казалось, они бегают по кругу, каждый из них, и нет толку от того, что они делают. Все эти вопросы не могли разрешиться сами по себе, и, как ни странно, он знал куда идти, чтобы вновь её увидеть. Выйдя к берегу, туда, где её нашли, он пытался осмотреться вокруг. Он пошёл вперёд, не зная, как посмотреть в глаза ветру, чтобы увидеть тот силуэт из чёрного пятна, но она сама появилась рядом с ним, стояла лицом к морю, словно вокруг царило спокойствие.
- И небеса порой гневаются, - сказала она сквозь слёзы, и голос её можно было так отчётливо слышать на расстоянии, словно она шептала тебе на ухо.
- Что это значит? – кричал он ей в спину – объясни мне, кто ты, пока не поздно, чтобы моя жизнь не превратилась в одно сплошное недоумение. У меня до сих пор такое чувство, что ты – это она.
Девушка повернулась к нему лицом, обнажив свои чувства перед человеком, к которому она была неравнодушна:
- Они не позволят, чтобы ты страдал из-за меня.
- О чём ты говоришь?
До берега доносились лишь вибрации голосов. Они даже не смогли подумать о том, что она может быть здесь, среди песчаной пустоши, земли, что обнажает своё тело пред морскими просторами:
- Я воплощение порока, того, что грешно в вашем понимании – зависть. Поэтому все люди так тянутся ко мне и всё, что произошло здесь – лишь урок тех, кто меня сюда направил.
Он всегда опирался на что-то конкретное, ему нужно было понять, почему она с ним сблизилась и почему она обо всём знает. Но он лишь слушал.
- Ты ведь понимаешь, я давно покинула этот мир. Меня вернули сюда только потому, что в столь чистом и невообразимом я умудрялась проявлять человеческие пороки. Когда пришла она, я видела всю вашу любовь, словно на холсте, и то было так прекрасно, что я не могла остановиться.
- Но зачем ты так со мной поступала?
Отчаяние – вот что не давало им покоя, им обоим среди уже написанного пейзажа и неизменных обстоятельств.
- Как же ты не понимаешь, - она опустила голову вниз, - я всегда хотела того же, ведь при жизни у меня никогда этого не было. Я это увидела, то, что они хотели показать мне без слов, а именно твои чувства к ней. Теперь я знаю свою участь.
- И что же с тобой будет сейчас? – спросил он в надежде услышать ответ.
Но ответа не последовало. Столь сильным был ветер, что поднимал песок с земли, и теперь было невозможно смотреть перед собой:
- Прости меня, - были последние её слова.
Доктор закрыл глаза от боли, они начали слезиться и всё, что он мог сделать, это сильно зажмурить глаза, чтобы после освободить их от боли. Он слышал, ветер утихал, как и морские волны, что переставали бушевать. Открыв глаза, перед ним больше не было девушки. За его спиной, не спустившись на песок, собрался весь город. Они стояли, словно в ряд на той возвышенности у причала, безмолвно наблюдая за морем, а после, смирившись с уходом, разошлись каждый по своим домам. Теперь всё стало на свои места, ни больше, ни меньше. Под ногами у доктора был лист, вырванный из ежедневника, а на нём второе стихотворение, те самые строки, что были предназначены лишь ей одной:

«Ты к сердцу, след оставив вечный, прикоснулась,
Глаза открыв, моя мечта проснулась,
И руки ввысь подняв от страсти пробуждения,
Узрели вновь глубины нового рождения.

Я чувствую, любовь под кожей бьётся градом,
Земля усыпана замёрзшим водопадом,
И небо гладь воды пристрастно освещая,
Пленит себя, души своей не чая.

Идиллия вечности мгновения наши воспевает,
Бушует небо, пепел в небе тает,
И свет, пробившийся сквозь смуту темноты,
Искрится в отблеске прекрасной наготы».

Глава седьмая
Её выбросило на берег, подобно мёртвой рыбе. Хрупким женским телом овладели неспокойные морские волны, что создали её и отдали на произвол судьбы тому, что будет для неё ново, в облике мира, где все люди принимают вещи неправильно. Холодное утро не стало преградой для людей, что работают в порту, ведь смысл их жизни в том, чтобы каждый день тратить все свои усилия ради будущего их сыновей и внуков, видеть, как и они продолжают их дело, либо становятся на путь иной, но идея которого не отличается от замысла их отцов. Загружая сети в лодку, они увидели что-то в море. Сначала они не верили своим глазами, но потом в ужасе поняли, что в столь холодном море находится человек, которому нужна помощь. Тело буквально вышвырнуло на берег, и они побежали по каменистым насыпям. Добравшись, рабочие увидели молодую девушку в чёрном платье, лежащую спиной вверх в бессознательном состоянии. Перевернув её лицом к огорчённому небу, они решили проверить пульс и послушать биение сердца.
- Что с ней такое? Она жива? – спросил один из немногих, кто подбежал к девушке в чёрном платье.
- Нет, - ответили ему.

Гной

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Sat, 17 Sep 2011 13:25:03 PDT

Дьявольское иногда надевает личину добра или даже полностью перевоплощается в него. Если это остается от меня сокрыто, я, естественно, поддаюсь ему, ибо такое добро привлекательнее настоящего. Но если это не остается от меня сокрыто — что тогда? Что, если, затравленный дьявольской облавой, я буду загнан в добро? Что, если от сыплющихся на меня булавочных уколов я в качестве объекта презрения прикачусь, прилеплюсь, прицеплюсь к добру? Что, если будет видно, как когти этого добра впиваются в меня? Отступив на шаг назад, я податливо и печально повлекусь ко злу, которое все это время было за моей спиной и ожидало моего решения.
Франц Кафка

12 октября
Я в темноте среди мыслей, воск от свечи из подарочного набора уже не тянется к плоской поверхности стола, а в сердце последняя капля, застывшая на полпути у горизонта. И откуда у такого человека, как я в доме нашлась такая дрянь, как набор из разноцветных ароматических свечей? У меня и друзей то никогда не было, что уже говорить о родственниках, которые либо ненавидят меня, либо их тела уже погребены на кладбище у центрального парка. Я живу в удивительном городе, ведь дети, которые резвятся в парке даже и не подозревают, что за запах гнилой туши они ощущают. Впервые за долгое время я чувствую бодрость, которая вновь пытается меня унизить. От этого мои ноги не послушают меня спустя семь лет молчания. Насколько жалким может быть существование человека, жизнь которого нельзя назвать полноценной. Мне говорили, главное, что у тебя в сердце, но там и чёрт не разберёт, что у меня творится. Выходит, моя мать и не предполагала, что её сын будет человеком, который не сможет найти общий язык даже с самим собой. Хотя было что-то такое в её печальных глазах, когда она смотрела на меня, словно вся моя мерзкая жизнь была у неё на ладони, но сделать с этим она ничего не могла. Этот взгляд, лишь он мог заставить меня что-либо чувствовать. Я однозначно привык к темноте. Значит ли это, что вскоре я не буду нуждаться в солнечном свете? Думаю, я в любом случае буду не прав.

13 октября
Безразличие ко всему – то, что у меня лучше всего получается. Но замечать какие-либо изменения – мой второй талант. У меня на груди с левой стороны появилось какое-то тёмное пятно, и, прикасаясь к нему, ощущаешь дискомфорт. Прекрасный день для того, чтобы покончить с собой, и жить дальше.

14 октября
Тошнота, этот человек даже не пытается показаться милым и заботливым. А к чему был весь этот цирк? Забудь она об ответственности, которую приписал ей верховный суд, моё тело сгнило бы окончательно. Даже не знаю, что было бы лучше. Но признательности ей я никогда не выражал. А почему в целом мы должны отвечать на добро добром? Да и как это вообще можно так назвать, если действует она по принуждению? Словно её насилуют, хоть мне и не жаль. Пускай в ней и проснётся искренность по отношению ко мне, мой средний палец не сдвинется с места. Правда, я думаю, нужно было убрать его, когда я напоминал ей о том, что уже три дня в доме нет электричества.

15 октября
Идиот, он просто полный идиот. Его физиономия заставляет меня верить в то, что в один прекрасный день я встану со своей креслокаталки, чтобы ударить по нему. Наплевательское отношение к человеку можно проверить по одному простому фактору. Если у тебя нет желания менять общую картину, что создалась по первому впечатлению о человеке, значит тебе действительно всё равно, проверит ли он на себе тот самый револьвер, который лежит у него в нижней полке рабочего стола. И ведь до сих пор один день слышится его имя, как Гарри, а второй день, как Ларри. Да наплевать. Это уполномоченное лицо просто очередной урод в костюме. Приходит каждую неделю по четвергам, на следующий день после того, как приходит моя падчерица с продуктами. Паршивую всё-таки она купила рыбу. Так вот у него словно всё лицо в крысином дерьме, потому дверь ему я открываю не охотно. Каждый раз он входит в квартиру, словно это сцена на Бродвее, взглядом словно копает себе яму, и я более чем уверен, когда-нибудь его прирежут за его напыщенный интерес. Он говорит мне что-то на протяжении часа, и так ведь старается, жестикулирует, как будто рой пчёл решил испортить его милое личико, а я ему «ты для меня словно блевотина в середине мая». Вне зависимости от времени суть деяния не меняется.

16 октября
Сегодня в моей голове корабли, они плавают там ещё с сумрака, одолевшего моим сознанием, и так ведь прекрасно развиваются их паруса на ветру, они просто напросто не нуждаются в морской пучине, плывут по небу, непринуждённо, сохраняя лёгкость и чувство судьбоносного момента. А в сердце.. в сердце, как и всегда – могила.

17 октября
Случаются моменты, которые говорят тебе, нет, точнее, кричат тебе о том, что пора жить, и жизнь твоя лишь начинается, в тебе есть силы на то, чтобы реализовать каждый твой замысел, однако, с некоторыми людьми случается такая жизнь, как у меня, и потом они понимают, что всё дерьмо. Честно говоря, меня осточертела вся та муть, что происходит в моей жизни. Вокруг меня никого и ничего из того, что могло бы привлечь хоть кого-то. Я начал пить какие-то медикаменты от бессонницы, нашедшие в холодильнике, чтобы она наконец дала мне спокойно уснуть, но думаю, это не поможет. Даже не помню, когда последний раз я видел сон. А ведь так хотелось бы прильнуть к собственным мозгам, и завести собственное воображение настолько, чтобы проснуться от недостачи реальности. Очень слаб сегодняшним днём, за окном слышен лишь дождь, будоражащий мой железный подоконник на балконе, и завтра вновь будет ничего. Пустота, обволакивающая меня изнутри, подобно дырявому пледу.

18 октября
Наблюдаю за мухой, начинаешь размышлять о том, о чём она может думать, и способна ли она на это в целом. Мухе же глубоко всё равно, думаешь ты о ней или нет.

19 октября
Зачастую большая часть времени, проведённая наедине с самим собой, проходит бесследно, ведь ты пытаешься скрыть своё бездействие монотонными вещами, которые ты делаешь каждый день на протяжении всей жизни, и делают их абсолютно все. Проблема заключается в том, что твоё существование – это одна сплошная проблема, и лишь господу, что где-то там пытается помочь миллионам людей одновременно, разрешить их конфликты и сопоставить судьбы совершенно несопоставимых людей, не плевать на тебя. Лишь к вечеру начинаешь по-настоящему ценить своё время, и видеть то, чего на самом деле не увидеть сквозь идеально прозрачный стеклопакет твоего офиса где-то в центре города на сорок третьем этаже. Квартира, в которой пребывает моё тело хороша тем, что когда бы ты ни посмотрел на небо в тёмное время суток, там всегда будет луна, и, как я успел заметить, за последние дни я ощущаю некий страх, который начал посещать меня ввиду света, что исходит где-то за миллиарды световых лет от меня прямо в моё жильё. Где-то ближе к полуночи, выйдя на балкон, я улицезрел этот прекрасный и загадочный объект на небе. Яркая ночь, совершенна и неизменима. Так долго я никогда не смотрел на неё, ведь с самого детства боялся именно того, о чём говорила мне моя мать. Она любила пугать меня теми вещами, что были мне интересны, выдавая некие неопровержимо интересные факты, и так однажды она увидела, как я был ошеломлён красотой нагого неба, а именно луны. И тогда сказала, что если я буду очень долго на неё смотреть, то буду неосознанно бродить по ночам, что приведёт меня к неминуемой гибели. Мой атрофированный детский мозг был не в силах воспринять эту информацию без эмоций, и после этого у меня появились проблемы со сном. Хотя чего бояться сейчас, когда мои ноги бездействуют? Не поползу же по полу в надежде напороться на гвоздь. И вот, когда я вернулся обратно в свою комнату, и лишь изредка поглядывал на неё сквозь грязные, но плотные занавески у меня на окне, я увидел чёрное пятно где-то в поле моего зрения, но недопустимое для восприятия досконально. Оно с удивительной скоростью приближалось ко мне, и вдруг, мне стало так страшно, впервые за много лет, что в итоге я упал со своей креслокаталки. Кажется, всё это глупо, но тот страх так повлиял на меня, что я заплакал. Это дало мне понять, что я живой, и ещё способен что-либо чувствовать внутри себя. Страх вновь сделал меня живым, но лишь на некоторое время. Спустя полтора часа, дописывая эти строки, меня клонит ко сну.

20 октября
Из-за боли в сердце, мне пришлось вспомнить о пятне на моей груди, оно стало мягким, и теперь, по видимому влияет на сердце. Этого мне ещё не хватало, а ведь боль порой невыносима, словно тебя пытаются разрезать на части. Стало понятно, что это не просто отметина на коже, это что-то вроде гноя. Отвратительно, но так и есть.

21 октября
Никогда до этого дня не видел во сне того, что происходило со мной на самом деле. Медикаменты против бессонницы помогают. Я словно вновь пережил то, что навсегда меня изменило. Это был тот самый день, мой последний рабочий день шахтёра, когда мы подрывали гору для нового туннеля в пригороде. Там должен был проходить самый частый рейс на поезде и должен был ускорить путешествие в два с половиной раза. Мы работали над ним не покладая рук на протяжении полутора лет. Закончив свою работу, мы вполне могли гордиться ею, поэтому на торжественном открытии рядом с моими коллегами были их семьи. Это навсегда будет в моей памяти. Вдруг, началось землетрясение, и все начали выбегать оттуда. Потолок начал сыпаться, груды камней и скалистой породы начали падать вниз на тех, кто так упорно работал во благо человека. Я видел этих детей, они присели прямо на землю, и плакали, когда их родители уже были мертвы. Я мог им помочь и вернуться за ними, ведь стоял на месте, мешкал, пытаясь представить, насколько бы всё изменилось, если бы я так поступил. Для меня это была вечность, то самое, что все пытаются вложить в это слово, но у них никогда не получается. Момент, который ты видел изнутри. Но я повернулся в сторону выхода и побежал, потому что так велел мне разум. Спохватившись, мои ноги всё-таки завалило огромными валунами, и меня успели спасти. Хоть это и был сон, но всё произошло в точности так же, как и тогда. Я пытаюсь не вспоминать этот день, но трудно этого не делать, когда после него остался такой недуг.

22 октября
Моя падчерица должна была придти ещё вчера, но не пришла, и потому у меня ничего нет в холодильнике. Ненавижу эту дрянь. Добравшись до входной двери сегодня утром, я увидел записку, в которой она сообщает, что уезжает на неделю за границу. К тому же, раз у неё хватило времени подсунуть эту записку через щель между дверью и полом, то могла бы уже и принести продукты. Мне не очень хорошо, мутнеет в глазах, и до сих пор болит сердце, и выпить то нечего из болеутоляющего, а пришлось бы очень кстати. Кажется, приходил Гарри, но я ему не открывал, плевать мне хотелось на их заботу, раз уж они это так контролируют.

23 октября
Пятьдесят семь лет назад, возле нового драматического театра, на старом заброшенном складе по переработке сырья, родился я – человек, у которого гноится сердце. У меня лишь один вопрос к богу – на кой чёрт?

24 октября
Кажется, долго я не протяну. Почерк больше напоминает первые слова, написанные четырёхлетним ребёнком, но я всё ещё вижу в этом смысл. Мой организм истощается, и от тела всё больше разит запахом отходов. Я даже не могу собрать мысли воедино. Передо мной бумага, и затушенная сигарета. Взяв её в руки, всё стало таким уязвимым, и мне пришло в голову рисовать на этой пожолклой, словно листья деревьев, бумаге, затушенной сигаретой. Однако, стало ясно, что бумага не в восторге от этой идеи, и потому прекратила действие. Всё, что у меня получилось, это круг. Потому что даже в этой геометрической фигуре больше смысла, чем во мне. Ведь то, что со мной происходит, не может быть не предопределено. В любом случае, можно провести параллель, и ты объяснишь каждую мелочь в этой чёртовой вселенной, которая лишь издевается над тобой. Я не понимаю себя, я словно распят – разум мне не подвластен, а в сердце.. в сердце, как и всегда – могила.

25 октября
Это последняя запись. Рука так дрожит, что невозможно писать. К концу моей бесполезной жизни, я лишь удивлён. Удивлён тому, насколько один неправильный шаг в жизни человека способен повлиять на его жизнь таким образом, чтобы закончить её так, как это делаю я.

Страна бесконечных приливов

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Tue, 14 Jun 2011 22:41:51 PDT

Океан прекращал своё неспокойное движение, волны стихли, небо стало таким ясным, что птицы, поднимаясь всё выше, стремились к невозможному, осознавая, что путь их никогда не будет предопределён кем-то со стороны.
- Мы прибыли – сказал он, задыхаясь от счастья.
- Что это за место? – спросила она, оглядываясь по сторонам.
- Это страна бесконечных приливов, - ответил он, глядя ей прямо в глаза, - ты видишь берег, на который можно спуститься и продолжить путь пешком?
- Странно, кажется, что мы прибыли, и я вижу, как рыбы пронзают воду своим движением, они прямо передо мной, как и люди, которые находятся среди воды. Как всё это объяснить?
- Какой смысл что-либо объяснять? Волшебство прямо перед тобой, наслаждайся им.
Она смотрела на безгранное пространство, оно было переполнено счастливыми лицам, их жесты напоминали балетный танец на сцене амфитеатра под звёздным небом, нескончаемым и необъятным.
- Пойдём туда, - он подал ей руку, опираясь на поручень лестницы.
Они спустились по ржавой лестнице прямо к ней, к стране, где суша затаилась под прозрачным слоем воды. Их шаги ловили прикосновения, их взгляды излучали настроение, что нельзя было сравнить с чем-либо в том мире, где они когда-то были. Солнечный свет переливался тысячью оттенками, стелился на воде, словно краски на холсте сюрреалиста и оставался там навечно. Лишь счастье, глядя на такое, было предопределено, ведь страна эта не подвластна и самому изящному воображению.

Я был последним человеком, который говорил с Рупертом

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Thu, 02 Jun 2011 05:08:14 PDT

Я был последним человеком, который говорил с Рупертом. Его тёмно-зелёные глаза в сигаретном дыму напоминали отблески света среди морской бесконечности, лучи искусственного света. Оголённые с годами черты лица съёжились, скомканы, словно бумага, и лежит на полу, никому не нужная, пылится.
- Смотри на нить, - говорит он мне, выставив руки перед моим лицом, - сейчас рука пройдёт сквозь неё.
Это был некий фокус, суть которого заключался не в совершении чуда, а в технике либо зрительном обмане. Я понятия не имел, кто он, но я был последним человеком, который говорил с Рупертом. Седые волосы. Его дряхлые руки, ворошащие беспорядок на голове, и пальцы, словно перемещаются с чёрной клавиши на белую, с белой на чёрную, и так до невозможного. На нём пыль, толстый сгусток пыли, а он так стар, что молодость вдруг показалась ему сном. Я понятия не имел, что творилось у него в голове, но я был последним человеком, который говорил с Рупертом. Вот он смотрит вверх, ждёт чего-то в темноте, опускает глаза, и не понять, тот ли это человек, что сидел перед тобой минуту назад.
- Мы больны с рождения, - говорит он, перемещая пепел по столу, - ведь нуждаемся во внимании, тепле и любви.
- Но как избавиться от этой слабости? - спрашиваю, в надежде разобрать потрёпанную жизнью речь.
- Эта болезнь неизлечима, - сказал он мне, - и ты боишься, что так привычно. Мы сильны лишь благодаря нашей слабости, - и то были последние его слова. Да, точно, я не прав, он восхитился моим кофе, чему я был безумно рад. Оставив мне чаевые, он ушёл, и бог его знает, может мне и показалось, но я был последним человеком, который говорил с Рупертом.

Рождение

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Tue, 31 May 2011 05:20:49 PDT

Его плоть. Его нервная плоть. Из бесконечных сплетений вен, скользящих под этой нервной плотью, был, словно венок из цветов, сплетён человек. Сейчас он далеко от того места, где можно представить себе рождение человека, который по всем законам природы обязан был постичь все прелести и ужасы существования за двадцать семь лет жизни. Что определяет этот возраст? Лишь то, что он стал бы свидетелем стольких прорывов и провалов, что всё это должно было пойти ему на пользу. Он неистово мог бы утверждать, что понял всё его жизненное пребывание настолько, насколько в целом возможно его понять за такой небольшой промежуток в истории человечества. Он мог бы стать участником войны, или, возможно, стал бы буддистским монахом, ведь всё зависит от того, где ты находишься и как ты видишь этот мир. Но у него за плечами нет совершенно ничего. Ведь сейчас происходит его рождение.

Рождение.

Это не плач ребёнка, который формируется внутри женщины на протяжении девяти месяцев, это отсутствие каких либо звуков, лишь тонкая грань, что приводит в дрожь, представляя себе взрослого человека внутри огромного овального помещения. А можно ли в целом назвать скорлупу, которая смыкается воедино на каждом сантиметре своей поверхности, помещением? Ему здесь так тепло и уютно, он отрезан от мира, ведь о нём никто не знает, и он не видит никого в этом замкнутом помещении. Взгляд, делая оборот вокруг собственной земли, возвращается на точку отсчёта и продолжает движение, до того момента, пока не найдёт лазейку, за которую можно будет зацепиться и открыть дверь наружу. Его взгляд был устремлён в темноту. Он со страстью в собственном неведении уверен в том, что он ни в чём не должен быть уверен, ведь мир этот для него ещё не существует. Он знает лишь то, что это прекрасно. Густая слизь покрывает всё его нагое тело, с трудом поместившееся внутри хрупкого сосуда. В позе зародыша он чувствует себя собой, не осознавая, что он существует, лишь до того момента, когда свет прокрался внутрь его убежища, и глаза с некой долей усилий и первого в его жизни интереса, открываются. Свет этот открыл для него волшебный мир, к которому он потянулся, словно за первым в его жизни яблоком на дереве, и он не дотянулся до него, ведь он так далёк от истины восприятия человека, что всю его прекрасную сторону не постичь и самому сентиментальному поэту. Он вывалился из гнезда, подобно птенцу и путь был подсказан богом в его молодом сердце.

Страх.

Он, как любой из тех людей, что принял на себя ответственность за собственную жизнь, и прожил достаточное количество времени, чтобы подарить жизнь следующему поколению, мыслит. Его разум работает точно также, его мозг щепается, словно дитя в раскаленной печали. И теперь, начиная осознавать ситуацию, в которой он находится, он предаётся страху. Он не кричит, ведь удивление захлестнуло логику всего, что когда-либо можно было объяснить и принять, как нормы человеческого бытия. Вокруг были деревья, тысячи деревьев, тянувшихся к небу, они были так высоки, что казалось, они срослись с облаками. Теперь ему было всё равно на ту точку где-то над ним, излучающую потоки счастья. Нервная плоть бросается из стороны в сторону, не знаю, что происходит, и по какой причин оно пришло на этот свет таким образом. Взгляд не может остановиться на чём-то одном, это было необъятное пространство, которое пугало. Утренний ветер бросал в дрожь, нагие стопы не могли найти места, где не было бы опавших листьев и обломленных веток. Тишина. Ничто на свете не напугает человека так, как чувство неизвестности, и мелодия, что царила вокруг него, не издавала ни звука. Это приводило его в истерику. Он медленно зашагал вперёд, и то была его неизбежность.

Отчаяние.

Он в надежде оглядывался назад, и то убежище, что породило его, ушло из поля зрения. Шаги были озвучены землёй, поднимаясь всё выше и выше, картина не менялась, но звуки те бесстрастно меняли ноты, становилось холоднее, и под ногами начинал стелиться тонкий слой снега. Дыхание сопровождалось паром цвета прозрачной луны, и силы его были на исходе, ведь чем дольше он поднимался, тем меньше возможностей преодолеть преграду у него оставалось. Это была безысходность, и отчаяние проливалось холодными слезами на его лице. Он не видел впереди чистой дороги, устеленной надеждой на то, что он выберется отсюда, вспомнит что-либо и продолжит своё бытие, как ни в чём не бывало. Однако то есть не та история, где мечты и надежды находятся прямо перед глазами. Их и вовсе не существовало. Упав на землю, сердцебиение участилось, в глазах потемнело. Организм человека был истощён, и рёбра пронзали столь уязвимую оболочку. А они всё тянулись и тянулись к небу, эти деревья с невероятно большим основанием. Казалось, они падали на него, но ему было всё равно, стоило лишь пошевельнуться, как он тут же возвращался в состояние обездвиженного растения. И на минуту стало так спокойно от того, что ещё возможно мыслить здраво в таком положении. Сознание было в мгновенье потеряно.

Смерть.

Очнувшись, он понял, что ситуация сделала из него образ на сцене, который был прописан без его ведома. Он не соглашался на участие, и то, что есть, не должно было произойти. Но кто он такой, чтобы перечить действительности? Надежда была не потеряна, и раз уж он не может увидеть отблески разумного, он должен что-то сделать. Подойдя к одному из тысячи деревьев, человек начал опираться на ветви и стручки, чтобы забраться на самый верх, и понять, что с ним происходит. Забравшись на два метра вверх, он ощутил адскую боль в правой стопе, и то была природа, отчего его тело рухнуло вниз. Но тот не хотел сдаваться, и начал взбираться заново, преодолевая высоту и боль во всём теле. Его тело дрожало, вены были так уязвимы, чтобы оборвать жизненную цепь, но как здесь можно было задумываться о последствиях своих действий? То было невозможно. Сосредоточившись на том, что он делал, человек услышал звук. Первый звук, что был издан не по его вине. Осторожно повернувшись налево, на обломленной ветке дерева он увидел филина. Существо это не двигалось, лишь смотрело на него, и в моменты, когда казалось, что оно уже не дышит, глаза его блестели на свету, что заставляло его моргать. Не придавав более этому значения, он, стараясь изо всех сил, становился всё ближе к небу, к безгранному пространству, где так легко и прекрасно, и птицы предаются блаженству в цвете морского отражения. Оно было близко, и вот-вот он должен был прикоснуться к свободе, увидеть, что путь был правильным, и всё то, что происходит с ним, было омрачено лишь его пессимизмом. Однако то есть не та история, где мечты и надежды находятся прямо перед глазами. Их и вовсе не существовало. Вокруг него было безгранное и неприкосновенное горное пространство, облаченное деревьями, которым не было конца. И то было принятие, не было больше страха и отчаяния. Вцепившись в дерево, по которому он так долго взбирался, человек отпустил свои руки.

Небесные обыватели

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Tue, 24 May 2011 06:44:29 PDT

Некоторые просто нуждаются в том, чтобы вернуться обратно на землю, ибо, если они останутся на небесах, их мечты так и останутся мечтами. Наши не воплощённые идеи и замыслы, именно они скребут по нашему достоинству. Им нужен кабель для телевизора, несмотря на то, что телевизор они уже купили, ведь человек не может достичь желаемого, лишь пробуя осуществить это силой мысли. Людям нужны силы, им нужно что-то делать, чтобы жизнь дала им правильное направление. И все мы одинаковые, не смотря на то, что вы не найдёте ни единого человека с таким же характером и религиозными взглядами. Стоит не только понимать это, словно эти слова сделают всё за вас, нужно принять это и следовать этому, собственными силами. Но что действительно важно, так это желание. Порой невозможно заставить человека сделать что-либо по собственному желанию. Нужно найти лазейку, ведь везде можно отыскать то, что будет по нраву, даже если сюжет ваших действий будет слишком сложным. Ваше кресло не будет по вам скучать, ваш ноутбук не будет против, если вы будете им пользоваться не так часто, как раньше. Ваша жизнь будет поддерживать вас в вашем желании, достаточно понять, что она не может каждому подарить лёгкое решение проблемы. Всё зависит от вас, так было всегда, так и останется, навсегда.

Порванные струны

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Sat, 23 Apr 2011 01:40:55 PDT

Вы, читающие, находитесь еще в числе живых; но я, пишущий, к этому времени давно уйду в край теней. Ибо воистину странное свершится и странное откроется, прежде чем люди увидят написанное здесь. А увидев, иные не поверят, иные усумнятся, и все же немногие найдут пищу для долгих размышлений в письменах, врезанных здесь железным стилосом.
Эдгар Аллан По

Часть первая
Я лежу в гробу. На глубине пяти метров моё тело лежит запертым в деревянном ящике, из которого невозможно выбраться, постучавшись. Я одет в классический костюм чёрного цвета, который стоит столько, сколько некоторые и не зарабатывают в год. На мне лежит моя скрипка со смычком, а рядом лежит маленькая чёрная коробка. Здесь стоит кромешная тьма, которая бросает в ужас и здесь только четыре стены, которые делают тебя уязвимым настолько, насколько вообще возможно таковым быть. Из всего этого человек, оказавшийся в такой ситуации, не сможет вынести для себя ничего, потому что он, открыв глаза и увидев тьму, будет думать, что это дефект зрения либо просто страшный сон, который вскоре должен закончиться. Однако, спустя пару секунд он осознает, что это реальность, вытянет руки вверх, упрётся ими в верхнюю крышку его же гроба и поразмыслив немного поймёт, где он, но не поймёт, почему. Чтобы понять, почему я здесь, нужно вспомнить, кто я такой.
Моё имя Вилфрид Бауэр. Я родился в бедной немецкой семье на западе Германии. Моя семья была очень религиозной, и мой отец был нацистом. Факт противоречивый, как и вся моя жизнь. Он всегда относился ко мне, как к будущему мужчине за тридцать, который будет воевать за мировое господство. Его зализанные назад волосы всегда вызывали у меня отвращение. Но всё же было в нём что-то человеческое. Он не ненавидел евреев. Он их просто убивал, потому что это было частью системы. Но, конечно же, скрывал от всех, что его сын на одну третью еврей. Моя мать ещё в семь лет призналась мне, что я был нежеланным ребёнком. Она сказала это не специально, а потому что ей было стыдно, и она не могла держать это в себе. Она всегда была очень доброй женщиной, которая помогала, как могла людям, которым ничего есть, не смотря на то, что наша семья мало что могла себе позволить. Мой отец был против этого, и объяснял это не тем, что мы должны всё делать для себя, так как мир и так полон жадных крыс. Мой дедушка со стороны мамы жил с нами и были единственным в нашей семье, кто был ещё жив из старого поколения. Он был скрипачом, и именно он привил мне любовь к музыке. Однажды, когда мне было восемь лет, я слышал, как в соседней комнате играл мой дедушка. Он не любил играть перед кем-то и всегда играл у себя в комнате, просто потому что ему нравилось это. Я присел возле двери, и смотрел через щёлку, как пальцы и рука со смычком плясали в его исполнении, а он плакал. Это были не просто глаза, которые слезились. Это были старые, потрёпанные жизнью глаза человека, который всю жизнь держал грусть внутри себя, и не выпускал, потому что это было частью прекрасного в его душе. Он был сентиментальным человеком. Я облокотился об дверь, и она распахнулась. Тогда мой дед протянул руки вперёд, чтобы обнять меня. Я подбежал к нему и обнял его. С того дня я начал играть на скрипке. Каждый день дедушка учил меня, как играть на ней и оказалось, что я очень быстро учусь. Когда мне было девять, моего отца забрали в плен. Он умер через три дня после того, как попал туда. Вся наша семья очень странно приняла его смерть. Я не мог сказать, что любил отца, так как его было не за что любить. Моя мама вышла за него не по любви, а мой дед всегда его ненавидел и считал, что он озлобленный немец, которому всегда будет мало. Я не понимал, что он имел в виду, но после его смерти нам стало легче жить. Мы стали получать пособие, как пострадавшая семья и деньги шли к нам без всякой работы. Однако мама понимала, что этих денег будет мало, и когда-нибудь их перестанут выплачивать, и она устроилась работать официанткой в один не весьма престижный ресторан. А я тем временем продолжал учиться играть на скрипке, и каждый день проводил время с ней и моим дедом, который открывал мне всю душу этого струнного музыкального инструмента. В десять лет у меня впервые порвалась струна. Я был озадачен и расстроен. Однако мой дед сказал мне, чтобы я собирал все свои порванные струны, и что меня похоронят вместе с ними после того, как я стану знаменитым. Первая струна была особенная, так как порвалась на последней ноте после того, как я сыграл своё любимое произведение. Я любил свою скрипку, потому что она была старше меня в три раза, и мне казалось, что я становился старше, играя на ней. Так и происходило. В детстве я был намного смышлёнее своих сверстников, потому что всегда думал о вещах, которые не характерны людям моего возраста. В одиннадцать лет мой дедушка устроил мне первое выступлении, после которого началась моя музыкальная деятельность для масс. В ночь после концерта сердце моего дедушки перестало биться. Мама плакала и не хотела в это верить. Сначала это были слёзы и грусть, потом агрессия, которая проявлялась на мне, отчаяние, в плане употребления алкоголя, которого она никогда не любила, и через две недели она смирилась с тем фактом, что её отца больше нет с нами. Я не плакал. Мне всегда было очень сложно проявлять свои эмоции. Я был спокойным и ко всему относился, как к обыденному. И понимал, что было в этом что-то логическое. Мой дед умер сразу после моего первого выступления. Ко мне приходили разные люди, и все они хотели, чтобы я играл у них в заведениях, но я отказывался от всего, что мне предлагали. Пока однажды не пришёл человек среднего возраста, с характерной для внешности сединой на бакенбардах. На глазах были очки и его глаза очень часто моргали. Один взгляд на него сразу дал мне понять, что это человек искусства. Его внешность передавала его характер. Таких людей я никогда не встречал, и оттого согласился на его условия. Тем более, что его предложение было для меня интересным. Я занимался с ним игре на скрипке каждый день по несколько часов. Он хотел сделать из меня настоящего и безукоризненного музыканта, который после совершеннолетия будет играть в лучшем симфоническом оркестре мира. Каждый год мой учитель устраивал мне один концерт в необычном месте – заброшенном амфитеатре, который он сам отреставрировал. Годы шли, я взрослел и с течением парадоксального обстоятельства жизни, стал мужчиной. А самое интересное, что с учётом только одного концерта в год на протяжении почти десяти лет, я стал одним из самых известных скрипачей мира. Не знаю почему, но людям нравилась моя одинокая игра на скрипке. Местами она была грустная, словно дождь в октябре, а местами экспрессивная, будто это не скрипка, а нечто большее. Что говорило людям намного больше, чем просто игра. Моя мама тем временем устроилась работать в библиотеку. Она не могла больше работать официанткой, тем более, что она уже была женщиной в возрасте. Её седые волосы, которых она не скрывала, отображали её естественность, и восхищали меня. Когда я обнимал её, то всегда внюхивался в них и мне становился спокойно на душе. Она часто плакала, и говорила, что я ей больше не нужен, хотя всегда буду для неё подростком, который нуждается в материнской любви. Я не показывал своей сентиментальной стороны, но в глубине души знал, что мне всегда будет нужна её ласка. Моя мама умерла у меня на руках от сердечного приступа. В тот момент я стал абсолютно одиноким. Мне приходилось отстраняться от мыслей, связанных с ней, и я играл ещё больше. Я играл всё своё время, а эмоции накапливались у меня внутри. Чего я всегда действительно хотел от жизни, так это детей. Мысль о том, что у меня будут дети, грела меня и делала меня счастливее. Однако, чтобы я не представлял у себя в голове по поводу моей будущей жизни, я никогда не мог увидеть женщину, которую я буду любить. Я видел свою будущую квартиру, видел то, что будет находиться в ней, а точнее книжный шкаф и фортепьяно, которое я собирался освоить. Я видел своих детей и любовь, которую я буду дарить им. Но я не видел девушки. Оттого рушилось практически всё, о чём я мечтал. И всё, что мне оставалось, это играть. В один решающий для меня день, когда жизнь шла своим чередом, как и прежде, мой преподаватель сообщил мне, что один очень известный симфонический оркестр хочет, чтобы я был главным звеном в их музыкальном творчестве. Оказалось, что это было собрание всех самых известных классических музыкантов, которые, как один, хотели, чтобы я играл вместе с ними. И я согласился. Встретившись с ними, я впервые ощутил себя музыкантом. А когда мы заиграли, началась новая глава моей жизни. Мы гастролировали и побывали в каждой стране мира, где только было место для выступления. Мои струны рвались, а я продолжал играть. Меня знал каждый мимо проходящий человек и меня уважали, как человека искусства. Для меня это было немного странно, потому что я не хотел, чтобы люди относились ко мне, как к человеку, который отличается от них. И всё же, я купил себе квартиру, о которой мечтал. Она была небольшая и скромная. Там стоял огромный книжный шкаф, а на полках была выставлена классика литературы. Очень часто я подходил к нему, проводил руками по книгам, брал одну из них, открывал её и внюхивался в запах быстро переходящих страниц. Я поставил фортепьяно, и ждал подходящего момента в своей жизни, чтобы прикоснуться к нему и овладеть им, как когда-то я овладел скрипкой. Но то, чего я не ожидал, так это встретить девушку, которую полюблю. Мне всегда казалось, что я именно тот человек, который ищет во всём идеал, зная, что ничего идеального в нашем мире не существует. И встретив кого либо, я крушил всё, к чему приходил с этим человеком. Однако, одним прекрасным днём я увидел её. Понимаете, когда человек идеален, то ты даже не понимаешь, почему. Ты не можешь объяснить этого на примере, описав его внешность или характер. Когда она произнесла первые слова, внутри меня что-то дёрнулось. Оно находилось внутри меня недвижным, а потом проснулось, словно это была гусеница, которая превратилась в бабочку. Я лишь надеялся, что это не будет бабочка, которая живёт один день, а потом умирает. Чтобы прервать самого себя, я хочу заметить, что я никогда ничего не боялся. Кроме одной вещи, которая вызывала у меня страх. То, что я однажды сказал, навсегда останется со мной до того момента, пока я не умру. Я написал это на простом листе бумаги, который всегда лежал на моём столе. Там было написано следующее:

«Смерть - это неотъемлемая часть жизни. Поэтому ради бога, если это кто-нибудь читает, то сделайте так, чтобы меня кремировали. Самое страшное, что я могу испытать из того, что вообще может со мной произойти, так это если все подумают, что я умер, похоронят меня, а потом я проснусь в гробу, где закончу свою жизнь так мучительно, как вы сейчас себе это представили. Даже если я не проснусь в гробу - чёрт возьми, я не хочу, чтобы тело, в котором я находился столько лет, съели черви. Пусть лучше я стану пеплом. Мне это более чем по душе».

Я написал это на простом листе бумаги, и он всегда лежал на видном месте, чтобы на случай моей смерти люди сделали так, как я этого желаю. Трудно вспомнить что-то большее из того, что происходило со мной. По-моему я вспомнил всё, что мог вспомнить. И насколько я понимаю, моя жизнь продолжается. Сейчас я лежу в гробу. На глубине пяти метров моё тело лежит запертым в деревянном ящике, из которого невозможно выбраться, постучавшись. Я одет в классический костюм чёрного цвета, который стоит столько, сколько некоторые и не зарабатывают в год. На мне лежит моя скрипка со смычком, а рядом лежит маленькая чёрная коробка. Здесь стоит кромешная тьма, которая бросает в ужас и здесь только четыре стены, которые делают тебя уязвимым настолько, насколько вообще возможно таковым быть. И я просыпаюсь.

Часть вторая
Мои глаза открываются. Вокруг меня темнота. Обычно, когда человек просыпается ночью, то всё равно хоть что-то, но видит, так как свет луны и фонари на улице освещали бы комнату, но моя комната этой ночью не пропускала ни капли света. Мне так болела спина, и я бы таким сонным, что захотел вытянуть свои руки вверх, чтобы с первым порывом собственных сил встать, пойти на кухню, выпить что-нибудь, сходить в туалет и снова лечь спать. Но мои руки даже не успели подняться, как упёрлись во что-то, что находилось прямо надо мной. Теперь я на самом деле открыл глаза. В комнате был очень странный запах. Некая сырость пропитывала моё обоняние, и я не мог понять, почему. Попытавшись встать, я сильно ударился головой об то, во что упёрлись руки. В ту же секунду я понял, что нахожусь в гробу. Я начал кричать, словно мою ногу пытались отрезать ржавой пилой, а кровь стремительно собиралась вокруг моего тела. Я бил верхнюю крышку гроба, бил во все стороны, и пытался сделать хоть что-нибудь, чтобы выбраться отсюда, потому что понимал, что если я ничего не сделаю, то сгнию заживо в этой деревянной коробке. Это был самый страшный кошмар моего воображения, и он стал реальным. Я пытался кричать, чтобы мне помогли, я так сильно кричал, что мне заложило уши от собственного крика. Я рыдал, слёзы текли по моему лицу, и я тихо выл, словно одинокий и брошенный всеми ребёнок. Почему я оказался в гробу? Почему они похоронили меня заживо? Почему они были уверенны, что я мёртв, когда на самом деле моё сердце продолжало тихо биться, так тихо, будто оно билось только для меня одного, было доступно только мне. Среди ужасающей тишины, от которой не знаешь чего ожидать, я слышал, как идёт дождь. Мне показалось это странным, но тут меня охватил ещё больший страх. А что если земля, под которой я погребён, ещё слишком свежа, чтобы пропускать воду через себя и она будет попадать в мой гроб? Я не знал, что думать. Но я не хотел лежать, сложа руки и ждать, пока я сдохну, как бездомная собака от голода и моё тело съедят черви. Мною овладела ярость, и я начал бить в верхнюю крышку гроба, что есть сил. Я бил и кричал, потому что я был в гневе. Было душно и мне катастрофически не хватало воздуха. Но я продолжал. По моим рукам текла кровь, и я чувствовал только резкий запах земли, который заставлял кричать меня ещё громче. Ничего не происходило. Я скрёб ногтями и чувствовал боль на каждом сантиметре моего тела, как снаружи, так и внутри. Несколько раз я останавливался и плакал от отчаяния. И после снова бил, стараясь попадать в одно место, чтобы у моих действий был некий результат. Крышка начала трещать, и я бил ещё сильнее от желания почувствовать свежий порыв ветра и выбраться из-за заточения, в котором я оказался ошибочно. Я проламывал крышку всем корпусом тела, и вдруг посыпалась земля. Я подпрыгивал в гробу и всем телом пытался сломать её. Большой кусок от верхней крышки отвалился, и я устремился вверх. На меня падал песок, но я пробирался вверх, держась за корни рядом стоящего дерева, и проникшего на глубину мертвецов. Мои руки скользили, держась за мокрые корни, но тут я почувствовал своим лицом в песке холодный ветер и увидел лунный свет. Я выбрался и упал на колени. Моё тело было покрыто землёй. Дождь падал, листья ворошил неспокойный ветер и кидал их в меня. Я посмотрел на свои руки, и они были полностью разодраны и наполнены густой, остановившейся от мокрого песка, кровью. Я сжал руки, закрыл глаза и закричал. Не из-за счастья, что выбрался, а просто потому что это было ужасно. Я остановился и упал на землю.

Проснувшись ранним утром, я лежал на мокрой траве среди могил, одна из которых стала моим испытанием, и тумана, такого густого, что не было видно, находится ли кто-нибудь рядом и смотрит на тебя на расстоянии слышимости или нет. Я привстал и вновь увидел свои руки. Когда я смотрел на них, то ужас, который мне пришлось пережить, вновь появлялся у меня перед глазами. Я подполз к луже и обмыл руки и лицо. Взяв платок из кармана, и разорвав его на две части, я перевязал себе руки. Я смотрел на своё отражение в грязной воде, и моё лицо казалось мне незнакомым, чем-то новым в моей незаконченной жизни. Я встал и подошёл к своей могиле. Что меня удивило, так это то, что гроб лежал на дне почти полностью открытой ямы, вокруг которой были две большие кучи песка и одинокий, но высокий дуб. Какое нужно иметь желание выжить, чтобы совершить подобное? Мне было немного не по себе, но я спустился вниз. Сквозь дыру, пробитую простым человеческим желание выжить, я достал свою скрипку, свой смычок и маленькую чёрную коробку. На коробке был порванный клочок бумаги. Я начал доставать их и собирать, словно мозаику. Это оказалась моя предсмертная записка, в которой я просил себя кремировать. Я сжал бумагу в кулак, и заплакал. Как можно было так поступить с человеком, и не выполнить его просьбу, наплевав на всё это и разорвав в клочья то, что для меня было так важно? Выбравшись из могилы уже во второй раз, я посмотрел по сторонам. Вокруг меня была неизвестность. Но ничего мне уже не казалось устрашающим, после пережитого. Я пошёл сквозь туман, держа в одной руке скрипку со смычком, а во второй маленькую чёрную коробку. На кладбище было очень тихо, и потому я не знал, куда мне идти. Могильные плиты были все одинаковые, и было такое чувство, будто ты проходишь по несколько раз возле одного и того же места, не смотря на осознание того, что ты двигаешься вперёд. Я никогда не видел смысла в том, чтобы хоронить людей на каком-то специально отведённом месте, чтобы их тела лежали в коробке на глубине пяти метров. Это гуманно, поступать так с телом человека? Лично я никогда этого не понимал. Туман рассеивался, и я увидел бетонную арку, подобно миниатюре триумфальной, что находится в Париже. Пройдя через неё, я вышел из кладбища и увидел этот город. Я не понимал, где я нахожусь, так как это не был мой родной город. Это даже не было похоже на Германию. Улица была пуста, и на моих руках не было часов, чтобы узнать, сколько сейчас было времени. Архитектура вызывала чувство грации внутри меня, и что-то мне этот город напоминал. Осмотревшись, я увидел карту города. Подойдя к ней, всё сразу стало ясно. Это был небольшой прибрежный город Франции. Я стоял на тротуаре, и на моём лице было недоумение. Почему меня похоронили в другой стране, в каком-то скромном городе, где на улицах даже никого нет? Может они просто хотели от меня избавиться и засунули мой живой труп так далеко от места, что было для меня родным? Но кому надо такое делать со мной? Я всегда был добр к людям и не давал повода поступать так со мной, живым или мёртвым. Стоя на тротуаре, меня чуть не сбил велосипедист. Я побежал за ним, но не догнал его. Я хотел крикнуть ему, но потом понял, что он меня не поймёт. Как ни странно, я не знал французского языка. Солнце поднималось, а значит было ранее утро. Я пошёл вперёд, не зная, куда приведёт меня эта дорога и думал. Думал о том, что сейчас, оказавшись в такой ситуации, я ничего не смогу сделать. Я выглядел, словно бомж, картонную коробку которого забрали и разорвали на части. У меня не было моих документов, я находился в другой стране, за сотни миль от своей, и что я мог сделать? Ровным счётом ничего. У меня была лишь моя любимая скрипка. Люди начали появляться, машины ездили по дорогам, город начал дышать в полной мере, словно лёгкие его очистили от десятилетнего осадка никотина. Они заостряли своё мнение на мне и, проходя мимом, оборачивались, отвлёкшись от своих утренних газет. Я пытался не смотреть на них и шёл, опустивши глаза, только изредка их поднимав, незаметно наблюдал за городом. Очень неприятно было оказаться в такой ситуации, когда ты не знаешь, что тебе делать, как дальше жить. Внутри меня боролись две противоположные стороны, но я не принадлежал ни к одной, и не хотел поддаваться своим эмоциям, что росли внутри меня, подобно ветвям экзотических деревьев. Я шёл на звук. Этот звук был похож на противоречивое чувство тревоги и умиротворения. Я не мог его описать, но видел пред собой край этого места, и знал, что скоро приду к нему. Дома начали становиться всё меньше, постройки стали встречаться реже. Когда я вышел к песчаной дороге, то уже шёл на запах, на ощущение соли у меня на губах и в моих глазах. Это было море. Шагая по мелким камням, я обернулся по сторонам и увидел, что здесь не было общественного или закрытого пляжа. Место было скалистым, набитым огромными валунами, поэтому было очень сложно пройти к самому морю. Я пробирался сквозь прибрежную преграду, ноги проваливались в дыры между камнями, но я шёл дальше. Подойдя к воде, я сел на сухой, словно пыль, камень и смотрел на вечность. Море было неспокойным, солнце спряталось в гуще облаков и тумана, который не хотел уходить. Волны омывали каменистый берег, чайки заполняли серое небо красотой своего полёта, а вдали стоял маяк. К нему не было дороги с берега, он находился в открытом море и был не так далеко от суши. Это был высокий, потрёпанный жизнью, маяк с двумя красными полосами в его верхней части. Как люди, находясь там, могли существовать? Если бы я был там, то, наверное, творил бы изо дня в день, впрочем, что и делал раньше, но ведь такие вещи захватывают и вызывают интерес. Обстановка, в которой находится человек, сильно на него влияет и сказывается на том, что он делает. И только когда он это делает, то понимает, подходит ли эта обстановка его душе или нет. Я не знал, был ли внутри смотритель или он был заброшенным, но что-то шепнуло мне на ухо. Моя внутренняя сущность хотела, чтобы я делал вещи, в которых по началу смысла не видишь. Я встал на ноги и осмотрелся. Вдали, привязанная канатом, лодка билась своим основанием об берег, что был идентичен по всей его длине. Я начал со спешкой пробираться сквозь камни к нормальной дороге, чтобы дойти дотуда, не разбив себе голову, и выйдя на песчаную дорогу, осыпанную мелкими камнями, побежал. Бежать было трудно, и мне заболела нога. Мой бег напоминал пробежку человека за семьдесят, в надежде прожить ещё столько же лет. Через боль и желание осмыслить свои действия, я прошёл через огромные валуны и сел в лодку. Это была старая деревянная лодка, от неё пахло сыростью, как в гробу. Внутри лежали два весла и кожаные перчатки, чему я не удивился и посчитал это нормальным. Положив свои вещи, я начал развязывать канат. К моему счастью это был не морской узел. Бросив канат в лодку, она начала уходить назад, и снова биться о валуны. Я взял в руки вёсла и начал грести. Преодолевая боль в перевязанных руках, я плыл к нему. Волны были сильными и сбивали меня с пути, вода попадала внутрь лодки. Но оборачиваясь назад, чтобы не сбиться, я пытался выровнять траекторию моего полёта по солёной воде. Чайка села на лодку, и посидев немного, беззвучно улетела. Руки болели, и чтобы отвлечься от боли, я перебил боль в руках, прикусив губу. Из неё шла кровь, и я чувствовал это, но какая рана может задеть человека после того, как он вылез из собственной могилы? Доплыв до маяка, я привязал лодку к лестнице, взял свои вещи, перчатки, которые мне не принадлежали, и полез вверх. Я никогда не видел маяка вблизи, а тем более не был внутри, но этот маяк показался мне очень странным. Лестница вела к двери, которая, как ни странно, была открыта. Зайдя внутрь, я увидел лестницу, подобно массивной пружине со ступенями. Её форма спирали вызывала у меня чувство дежа-вю. Маленькие окна в стенах маяка хорошо освещали помещение. В голове тихо дребезжали аккорды электрогитары, и слышно было каждую зажатую струну. Я поднялся наверх и увидел мир другими глазами. На душе стало так спокойно, будто мне вкололи растворённый морфин, чтобы унять мою боль. Я смотрел на беззвучное движение волн, на полёт птиц и изящный замах крыльев, и я хотел это слышать. И когда я открыл дверь и вышел на улицу, то почувствовал ветер на своей коже, услышал, как движутся волны и как озвучивают свой полёт птицы, которым ничего для счастья не надо. Я смотрел по сторонам, и чувствовал, насколько блажено это место, как оно способно в один миг очистить сознание человека, чтобы он забыл про всё на свете. Про все проблемы, что его тревожили, про все поступки, что он когда-то совершил, про всех людей, что не достойны жить. И тогда появился звук клавиш. Такой медленный и непринуждённый, и голос озвучил мелодию, сначала один, а потом и второй, настолько тихо он кричал, что заметен он был лишь для того, кто действительно мог этим восхищаться. Я чувствовал свободу и чистоту. Моя душа была спокойна именно в тот момент. Но ничто не длится вечно. Я зашёл обратно. Внутри, посередине помещения, находился фонарь в три раза больше меня. Он был побит, и повсюду был толстый слой пыли, от чего хотелось чихать. Этот маяк был заброшен и меня это радовало. Не до такой степени, чтобы забыть про мою ситуацию, но всё же я мог быть здесь, и никто меня не потревожит. Я ужасно хотел есть, а намеренно забрёл туда, где наверняка ничего не должно было быть. Однако я начал ходить и осматриваться. Выйдя обратно на лестницу, я спустился вниз. На полу я увидел ручку. Потянув её, дверь открылась, и в воздух поднялся огромный сгусток пыли. Внизу была темнота, и посветить было нечем. Я начал ощупывать стену, и наткнулся на включатель. Включив свет, я увидел консервы, выложенные по деревянным полкам с правой стороны, а с левой полки были заполнены двухлитровыми стеклянными банками и вином. Довольно странно было увидеть это в заброшенном маяке. Я подбежал к деревянным полкам с консервами и споткнулся. На земле лежал скелет человека в старой порванной одежде. Испугавшись, я отполз и встал на ноги. Взяв всё, что мне надо было, я поднялся наверх. И всё же я не мог понять, где спал смотритель маяка, находившийся здесь изо дня в день, если в помещении, где был фонарь, не было ничего, и находиться нельзя было. У меня было слишком много вопросов. Почему в погребе лежал тот скелет, почему этот маяк заброшенный и почему меня угораздило опять следовать своим нелогичным желаниям. А логичны ли желания в целом? И почему они должны быть таковыми? Зачастую люди могут объяснить свои желания, но я никогда не мог. И я не путаю потребности с желаниями. Я не верю в Бога, но что-то шепчет на ухо. Приходят такие моменты, когда я делаю из ничего что-то, что по логике даже не могло и случиться. Я сел на пол и начал пробивать консервы гвоздём, торчащим из стены. Из жестяной банки полилась вода, а после начало вываливаться то, что раньше называлось едой. От этого меня чуть не стошнило. Я бросил её в фонарь со злости. Единственное, что не могло испортиться, это вино. Штопора у меня не было, и потому я пытался достать пробку руками, которые мне так болели. К моему удивлению, это оказалось проще, чем я думал. Я сделал глоток красного вина 1863 года разлива и успокоился. Я безумно люблю вино. У меня самого дома был винный уголок, и каждый день, когда я находился у себя в квартире, то брал какое-нибудь хорошее вино, и запивал им свой ужин. Вот бы сейчас оказаться в своей квартире, и понять, что всё это всего лишь сон. Но я понимал реальность, и принимал ситуации, в которых оказывался, как нечто естественное. И данная ситуация, что было странно даже для меня, как-то на мне сказалась. Понимаю, что каждый среагировал бы по разному, но у меня было такое чувство, будто моя реакция ещё даст о себе знать. Человек, который начисто не мог следовать эмоциям, начнёт проявлять их, и что будет? Я не знал. Поэтому просто пил вино, и смотрел на то, как рано заходит солнце, как оно вновь хочет скрыться от глаз людей, чтобы набраться сил и утром вновь пробудиться. Становилось всё холоднее, пар шёл из моего рта. Я складывал руки вместе и дул внутрь них тёплым дыханием. Рядом на полу лежала моя скрипка, мой смычок и маленькая чёрная коробка. Она была закрыта на замок, а ключ с самого детства висел у меня на шее. Я проверил, и оказалось, что он до сих пор на мне. Я снял его с шеи и пытался открыть коробку, но руки так дрожали, что я не мог попасть ключом в замок. И когда я её открыл, то вновь их увидел. То, что видело мои взлёты и падения, что стало свидетелем моей жизни и ключом к тому, чтобы стать настоящим музыкантом. Это были мои порванные струны.

Часть третья
Я проснулся от звука, катающейся по грязному полу, пустой бутылки хорошего вина. Было такое чувство, будто голова моя сейчас расколется не две половины, чтобы не враждовать друг с другом. Мой живот требовал пищи, а моё тело требовало тепла. Я взял всё, что принадлежало мне, и спустился вниз по крутой лестнице. Открыв дверь, я был немного удивлен, что мой простой узел не развязался, и лодку не унесло в открытое море в поисках иного берега. Я спрыгнул в лодку, развязал узел и поплыл к берегу. Море было спокойным, и потому мне было легко направлять лодку, но руки всё ещё болели. Мне казалось, что чайки были в небе круглые сутки, что они никогда не спят, а лишь наслаждаются полётом, каждой секундой, проведённою в небе. В пути я вспомнил сегодняшний сон. В детстве меня очень интересовали сны, и я хотел знать значение каждого, прослеживая схожие параллели с реальной жизнью. Я записывал каждый сон в тетрадь с толстой оправой. И знаете, за многие годы я мало к чему пришёл. Однако одно я уяснил точно – то, что происходит во сне, произойдёт и в жизни, только в точности наоборот. Я не знаю, можно ли это присвоить каждому человеку, однако в моей жизни это было сплошь и рядом. Поэтому иногда я знал, что произойдёт в моей жизни, опираясь на то, что видел, закрывая свои глаза. Сегодня во сне я видел человека в форме. Я не понимал, кто именно это был. Может это был полицейский, а может кто-то другой. Он стоял напротив меня и осуждал меня без причины, а я молчал. Просто стоял, смотря вниз на грязный асфальт под моими ногами, и ничего не мог ответить. Как это похоже на меня. И знаете, мои сны длятся не очень долго. Это можно сравнить с пятью фотокадрами, которые пустили, как некачественный видеоряд с помехами. Поэтому зачастую мне было сложно вспомнить то, что я видел. Отстранившись от своих мыслей, я доплыл до берега, привязал лодку и вылез, опираясь на большие валуны. Я вышел на дорогу. Сегодня туман не закрывал небо, он стелился небольшим слоем над землёй, будто пар исходил из земли после дождя. Возможно, так и было, потому что на земле были небольшие лужи, и солнце пыталось исчерпать каждую каплю воду. Теперь мне не было холодно, и я шёл в центр города, потому что хотел есть. Я не знал, что мне делать, и я хотел найти рынок, где можно было бы что-нибудь попросить, или на крайний случать, приобрести, не имея совести и денег. Сегодня я смотрел на город с полным восхищением, потому что глаза мои смотрели вперёд. Не смотря на то, что я человек, который побывал в разных городах по всему миру, огромных мегаполисах с высокими зданиями, мне всегда нравились скромные города, где жизнь не кипит, а плывёт, будто его ничто никогда не тревожит, и жизнь идёт размеренно и спокойно. Это был тот самый город, в котором хотелось жить, среди прекрасной архитектуры, дружелюбных людей и незначительных событий. Я видел людей под небом, я видел эмоции и настоящие чувства. Всё это было настоящим, вокруг меня. Мимо меня проходили женщины с плетёными корзинами, наполненными фруктами и овощами. Я подумал, что они идут с продовольственного рынка и решил идти по тому направлению, откуда они шли. Людей становилось всё больше, но было такое чувство, будто был обед, и люди шли домой, чтобы отведать чего-нибудь омерзительного. Я был внутри толпы. Здесь люди не смотрели в глаза, люди думали, что бы им ещё купить, почему на улице так тепло и почему овощи, которые они купили, пахнут топливом. В глаза смотрели только те, кто что-либо продавал. Таким образом, они пытаются сблизиться с человеком, войти в их доверие и таким психологическим путём заставить их поверить, что продукт, который они предлагают, является самым лучшими, поэтому они обязаны это купить. Люди верят, и покупают, потом идут домой, и понимают, что купили нечто, что невозможно было купить в здравом уме. Проходит неделя, а они вновь на рынке, слушают то, что им говорят простые продавцы и снова попадаются на тот же крючок. Я бы назвал это круговоротом обмана. Хотя какая разница, что я думаю, ведь это никого не волнует. Люди были поглощены своими бесполезными мыслями, пихались и не извинялись. Я чувствовал, что скоро упаду, и никто мне не поможет. Я буду лежать на земле, а они топтать моё тело. Попытавшись свернуть в сторону, я пробивался сквозь толпу и оказался внутри большого сырого помещения, словно это был просторный гроб. Здесь был резкий запах крови, пролитой не без участия человека, и всё это не могло не сказаться на моём самочувствии. Моё тело пошатнулось, словно это было алкогольный эффект, сначала в одну сторону, потом в другую, и в итоге оно рухнуло на сырую, застелённою пылью, землю.

«Моя ситуация должна быть описана в некой книге, иначе я потеряю веру в современных писателей, которые следуют лишь собственному воображению», - подумал я, просыпаясь под низким, но громоздким мостом. Это была глухая ночь, что была освещена подобием городских фонарей, разбитых ещё за два десятилетия до их появления. Глаза лениво распахнулись перед тьмой, что не предвещала ничего, что могло бы объяснить моё перемещение. Я смотрел вдаль, где шёл человек, каблук которого напоминал звук полицейского на посту. Человек всматривался так усердно, что не мог понять, есть ли кто на скамье под мостом, или это ему просто кажется. Мне стало безумно страшно, потому что я не хотел, чтобы они меня неверно поняли, будто я некий нелегальный и бездомный эмигрант, который ищет лучшей жизни для собственной действительности. В один момент я встал со своего места, и побежал. Ночь перестала молчать, и издавала звуки погони, не имеющей какого-либо подтекста. Не было причины на то, чтобы я бежал, но мне было страшно, и никогда до случая с моим погребением, ничто не вызывало у меня такой истерический страх. Сначала подняться по широким ступеням, чтобы выбежать на главную дорогу, потом пробежать по дороге вверх и завернуть направо, чтобы выйти на узкую улицу без балконов, где дорога заложена старым камнем, и вновь на право, чтобы скрыться во тьме. Откуда я это знаю? Я не знаю, в этом и заключался весь парадокс. В руках моих были те же самые музыкальные атрибуты, и для меня это было самым важным в жизни, что я мог сохранить, не потеряв чувство собственного достоинства даже в такой ситуации. Я сделал так, как велела мне моя голова, чтобы спастись. Он бежал вслед за мной, я слышал каждый его шаг, и звук свистка в его губах превращался в вилку, что скребёт по стеклу, что выводило меня из себя и заставляло закрывать глаза от головной боли. Полицейский кричал, и всё, что он мог, это бежать за тем, кто показался ему странным и размахивать дубинкой, но никак не стрелять в человека. Хотя было бы вполне логично, если бы он выстрелил в небо. Если человек убегает, значит, у него есть на то причина, осмысленная, что объяснит его действия не эмоциями, а тем, что он что-то совершил. Если он этому не следует, значит, он просто сумасшедший, раз бежит от того, чего сам не знает. И вот я бегу вверх по этой узкой улице, освещённой строительной лампой со стройки где-то вдали, и скрываюсь за углом. Моё дыхание тяжелое, оно полно волнений и необдуманных действий. Я не знаю, что делать, но я знаю, что я могу. Мне нужно лишь успокоиться на секунду, и сделать так, чтобы моя реакция на ситуацию не выдавала меня. Я лишь надеялся на то, что он не увидел, куда я свернул. Я не обращал внимание на холод, но вдруг пошёл мелкий снег, и пар из моего рта не переставал смешивать темноту со сгустком серой массы, наделённой яркой особенностью появляться так же внезапно, как и пропадать. Каждый его шаг был отчётливо запечатлён в моей голове, он становился всё громче, а значит, он приближался ко мне. Я увидел, как он поднимается по дороге в полном спокойствии, лишь с долей любопытства на его слегка смуглом лице и вынюхивает каждый сантиметр уже знакомого мне бульвара, но он меня не увидел, не услышал, не почувствовал на своей коже тёплый воздух, что выходил из моих уст. И мне вдруг стало этого мало, и я просто не был уверен в том, что он не вернётся и не найдёт меня. Мне нужна была гарантия моего спокойствия. Я взял в руки свою коробку, сосредоточенно открыл её ключом, что висел у меня на шее, достал одну из своих порванных струн, и натянул её на две руки, обмотанные бинтом и спрятанные под перчатками из лодки. Я тихо подошёл к полицейскому, что уже собирался уходить, подошёл со спины, не издавая ни звука, и словно озверев, накинул на него собственные руки, между которыми была натянута струна. Его ноги подкосило, но я стоял неподвижно, лишь сжимая его в собственных объятиях, смотрел, как он пытался убрать струну руками, но она была слишком острая, чтобы взяться за неё со всей силой, и слишком прочная, чтобы её можно было порвать. Он хотел мне что-то сказать, но разве мне было это интересно? Я смотрел на то, как кровь просачивается через кожу, и течёт вниз по телу, оставляя на одежде густые пятна крови. Он захлёбывался в собственной крови, хватал воздух из неоткуда, не смог больше держать контроль над собой, и его сердце перестало биться. Я отпустил его, и вниз по склону, ведущему к главной дороге, медленно стекала его кровь. Сняв струну с рук, я упал на колени возле его тела. Только после случившегося я понял, что убил человека. Это не было самозащитой, лишь способ уйти от того, что сам не хочешь знать. Ведь всё это невозможно объяснить лишь собственным страхом, или накопившимися внутри себя эмоциями, что навязывали ненависть к каждому, кто готов был проявить хотя бы малейший интерес ко мне после того, что со мной случилось. Откуда я знал дорогу, по которой бежал? Я видел её в собственной голове, видел отчётливые картинки этих мест, людей, что там когда-то ходили, но разве можно это как-то объяснить? Я не знал, что со мной не так, я знал лишь о том, что я совершил. Это было убийство, более того, невозможно было отрицать, что оно было не спланировано, ведь всё это я делал не спонтанно, а размеренно, приостановив дыхание для того, чтобы сосредоточиться на том, что я делаю. И что теперь? Продолжать убегать от этого, не прося о помощи, в надежде, что когда-нибудь всё образуется? Никогда этому не бывать. Было странно смотреть на себя со стороны, я был способен на то, чтобы увидеть себя в собственном отражении. Сидя на коленях, в крови убитого мною человека, посреди узкой улицы, возглавляющей незначительность этого бульвара, я достал пистолет из кобуры, что висела на его поясе, и выстрелил себе в голову. А разве мог я иначе? Никогда.

Утро следующего дня. Морг.
- Джордж, кто у нас сегодня в гостях? – спросил наголо выбритый врач с опытом, которому мог удивиться лишь ребёнок.
- Твой юмор патологоанатома здесь не к месту. И хватит говорить таким языком, - ответил коллега, настроенный на серьёзную работу, - подойди и посмотри.
Он был удивлён, так как знал этих людей. С одним он жил в одном доме около десяти лет, общаясь с его семьёй, а второго знал, как человека, что был для этого города, словно миф, который когда-нибудь будет описан в творчестве нерушимого пессимиста.
- Господи, Джордж, как это произошло? – спросил он с полуоткрытым ртом.
- По всей видимости, он убил полицейского струной, после чего покончил с собой, выстрелив себе в голову. Но другого развития событий я не представляю, - немного помолчав, он продолжил, - а самое интересное, это то, что два дня назад он пропал с глаз людей и его все искали. Он ведь работал смотрителем на кладбище, и, придя туда, свидетели сказали, что видели раскопанную могилу одного скрипача, из-за которого он стал верить в собственную реальность.
- Думаешь, это всё из-за его шизофрении?
- И не сомневаюсь, - ответил он, задвигая тела в морозильные камеры для трупов.

Город из дождя в пепельном осадке

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Mon, 18 Apr 2011 15:06:00 PDT

Статья о творчестве Майи Дерен, человеке, сотворившем авангард в кинематографе.
Сквозь призму безоблачного цвета

Новый рассказ, пытающийся заглянуть в глубины человека, не осознавшего собственной потери вопреки безвыходному состоянию.
Порванные струны

Впервые рассказ опубликован и представлен всеобщему обозрению на сайте сетевого журнала. Он есть воплощение меланхолии и того, что не может касаться человека, который не способен мыслить о безумном. То, что заставит человека узнавать свои отстранённые мысли о действительности и о том, как стоит жить, чтобы не думать о суициде, как о выходе из ситуации. Скоро на сайте, но уже в общедоступном положении.

Благодарю Вас, тех, кто терпит, и ждёт.
Молчание оправдано.

Цирк ненавязчивого слова

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Thu, 07 Apr 2011 00:22:02 PDT

Итак, на днях должен выйти новый выпуск журнала "Дневники слова", где впервые увидит свет мой новый рассказ под названием "Порванные струны". Это история о человеке, который боролся с обстоятельствами физически и морально, отдавая всего себя собственному спокойствию и тому, чтобы не поддаваться эмоциям. История пессимистична и показывает человека изнутри, когда он, находясь в безвыходной ситуации, убегает прочь от этого мира, поддаваясь собственному страху.

«Моя ситуация должна быть описана в некой книге, иначе я потеряю веру в современных писателей, которые следуют лишь собственному воображению», - подумал я, просыпаясь под низким, но громоздким мостом. Это была глухая ночь, что была освещена подобием городских фонарей, разбитых ещё за два десятилетия до их появления. Глаза лениво распахнулись перед тьмой, что не предвещала ничего, что могло бы объяснить моё перемещение. Я смотрел вдаль, где шёл человек, каблук которого напоминал звук полицейского на посту. Человек всматривался так усердно, что не мог понять, есть ли кто на скамье под мостом, или это ему просто кажется. Мне стало безумно страшно, потому что я не хотел, чтобы они меня неверно поняли, будто я некий нелегальный и бездомный эмигрант, который ищет лучшей жизни для собственной действительности. В один момент я встал со своего места, и побежал. Ночь перестала молчать, и издавала звуки погони, не имеющей какого-либо подтекста. Не было причины на то, чтобы я бежал, но мне было страшно, и никогда до случая с моим погребением, ничто не вызывало у меня такой истерический страх. Сначала подняться по широким ступеням, чтобы выбежать на главную дорогу, потом пробежать по дороге вверх и завернуть направо, чтобы выйти на узкую улицу без балконов, где дорога заложена старым камнем, и вновь на право, чтобы скрыться во тьме. Откуда я это знаю? Я не знаю, в этом и заключался весь парадокс.

И, конечно же, рубрика публицистики не останется без моей статьи. В этом выпуске читайте работу под названием "Сквозь призму безоблачного цвета", которая анализирует творчество режиссёра прошло столетия, теоретика авангарда, Майи Дерен.

Идиоты

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Thu, 31 Mar 2011 00:16:16 PDT

И вот сквозь преграды мы ручьём проплываем, разрушая толщи стен из бетона, и всё нам неподвластно, как бы и не казалось уязвимым то, что придумал и создал человек. Нам нужно осмысление собственной формы, цвета и состава, который в принципе не играет роли в мире, где то, что является, рано или поздно перестаёт существовать по вине людей. В наших руках молотки, но нам не интересно, для чего они предназначены. Если ими можно что-то разрушить или кого-то убить, мы это с удовольствием делаем. Просто потому что покупая новый пылесос или холодильник, мы не воспользуемся инструкцией, чтобы понять, как работают новые технические инновации. С одной стороны это есть стремление понять всё самостоятельно, не придаваясь разложенным буквам и иллюстрациям без явного смысла, а с другой лишь собственная глупость. Человек, не добившись своего в такой ситуации, и не додумается найти в коробке из под продукта небольшую книжку о том, как им стоит пользоваться, а поедет туда, где он его купил, и начнёт жаловаться, говорить, что продукт слишком сложен в использовании. На самом деле он просто не умеет пользоваться главным приобретённым им с рождения продуктом, который находиться где-то у него в голове.

Сонные музыканты

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Tue, 29 Mar 2011 05:00:00 PDT

У нас будет одна небольшая комната и три кровати. Одна для нас, а две другие для трупов, что жили бы с нами. Мы бы ухаживали за ними, как за собаками или как за домашними белками, давали бы поесть, а они бы капризничали, только не так как дети, а путём игнорирования. Они ведь ещё маленькие, не могут говорить ввиду смерти. Мы бы одевали их в дорогие классические костюмы, и они бы вы выглядели, как какие-нибудь сонные музыканты, не хватало ещё купить им по скрипке. Все эти бабочки, галстуки вызывающих цветов на фоне серьёзной картины делали бы их живыми, и мы вместе смотрели фильмы, садили бы их, только не рядом с нами, и смотрели фильм на большой экране. Когда нам нужно будет уединится, мы не будем выходить за дверь, а просто положим их на живот, глазами вниз, а то вдруг ещё проснуться и увидят наши неприличные картины. А когда они начнут гнить, что просто напросто неизбежно ввиду отсутствия возможности их заморозить, мы откроем окно и выкинем их тела на улицу, проветрим нашу комнату, заляпаем её краской в порывах сумасшедших истерик, и поймём, что это всего лишь моё сонное готико-романтическое воображение, и нечего тут додумать.

Интервью №5

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Mon, 28 Mar 2011 05:00:03 PDT

1. Вы пессимист или оптимист?

Мне кажется, на этот вопрос я буду отвечать на протяжении всей своей жизни по-разному. И каждый раз ответ будет разный. Пару лет назад я бы ответила, что я пессимист. Когда все не устраивает. Ты всем недоволен. Тебя все раздражает. Сегодня я отвечаю, что я оптимистка. Я смотрю на жизнь сквозь улыбку в глазах. Завтра меня может встретить масса жизненных проблем, и я изменю свой ответ. Я буду всегда жить, переходя от одного ответа к другому. И я четко вижу грань между одним утверждением и вторым. Некоторые этой грани не видят или не хотят видеть. Именно поэтому на данный вопрос они затрудняются ответить.

2. Как Вы считаете, какой поступок является для человека самым непозволительным?

Приведу пример. С рождения мы знаем, что кража это плохо, и мы должны относиться к ней негативно. Но если бы мы воспитывались в животном мире, мы бы это воспринимали естественно. И так каждый поступок, который оценивает человек, с животной точки зрения - вполне нормальный. Некоторые не согласятся со мной, так как невозможно сравнивать человека с животным. Ведь человек лучшее, что может быть не Земле. Да ничего подобного! Мы сорняки! И нам многому нужно научиться у животных. Я думаю, таких поступков не существует. Люди сами себе придумали рамки и правила. Они верят и придерживаются их. Все зависит от того, в какой среде человек воспитан.

3. Слабости сковывают человека или распахивают его душу?

Слабости делают и то и другое. Мы не распространяемся о своих слабостях на право и налево. Мы таим их в глубине души, чтобы никто ни в коем случае не узнал о них. Возможно, мы боимся быть отвергнутыми, непонятыми. И вот когда мы встречаем человека и понимаем, что это именно тот, кому мы хотели бы об этом рассказать, наша душа раскрывается и виден каждый её уголок. Вырывается наружу всё, что так хотели утаить от всех. Наши слабости помогают нам быть искренними, они помогают снять маску перед тем человеком, который нам действительно дорог.

4. Если бы Вы могли попросить у Бога всё, чего вы пожелаете, то что бы это было?

Я - человек верующий, как и многие другие, совершающий много ошибок, попросила бы прощения. Мне сразу вспомнилось детство, когда обидишь проступком маму, все остальное вдруг оказывается в тени и ты сидишь, и ждешь когда же тебя успокоят и скажут : «ничего страшного». Я бы хотела услышать это от Бога. Невозможно передать чувства, которые испытываешь, когда слышишь наилучшие слова в жизни – «я прощаю тебя».

5. Как вы считаете, страх, это хорошо или плохо?

Страх. Я думаю, это и не хорошо и не плохо. Это естественно. Человеку свойственно боятся. Необоснованный страх - вот это плохо. В таком случае мы начинаем замедлять шаги к собственной цели. Страх способен предупредить нас перед реальной угрозой. Думаю, он помогает удерживать равновесие между пропастью отчаянья и чрезмерной уверенностью в себе.

6. Вы бы смогли приписать себе достижения другого человека, зная, что о вашей подлости никогда не узнают?

Мне кажется, люди в последнее время очень много внимания уделяют точке зрения других. Почему нас так волнует чужое мнение? Мы, как соц-существа слишком сильно боимся быть изгнанными. Почему бы в первую очередь не спросить, что об этом подумает наша совесть? Я бы однозначно так не поступила, потому что, когда тебя кто-то гнобит, это еще можно пережить. Но вот когда гнобишь себя ты сам, вот это уже неизлечимо. Я бы не хотела исполнить для себя самой роль ката.

7. Как Вы представляете себе смерть?

Мне страшно пока ее представлять. Я еще молодая и мне есть что терять. Я бы не хотела умереть, так и не прочитав книги, которые так хотелось бы прочитать, не узнав множества интересных людей, не посетив самых красивых уголков мира. Умереть это всего лишь секунда дела. Но перед тем как умереть, наверное, каждый захочет достигнуть какой-то цели и этим самым исполнить хоть частичку своей мечты. Ведь у каждого есть мечта.

8. На что Вы готовы пойти ради достижения собственной цели?

На данный момент я вижу перед собой цель. Но я готова идти к ней всю свою жизнь, лишь бы путь мой был честным. Хочу, придя к цели, обернуться и осознать, что я достигла своей цели честным путём. Я не шла по головам. Моя цель не стала причиной обмана, лукавства и лицемерия. Способ достижения цели определяет уровень честности человека.

9. Есть ли люди в искусстве, которые передают ваше «собственное я»?

Думаю, искусство прекрасно своей неповторимостью. Как говорится, сколько в мире людей, столько и взглядов на него. Так и в искусстве. Если мы даже и говорим, что стили похожи, мы не можем утверждать, что они идентичны. Я не думаю, что есть такие люди, которые на 100 % отображают «моё я». Вы сами сказали, что оно «моё собственное». Лишь в моих силах его передать.

10. Каким человеком Вы собираетесь стать?

Как человек, я уже накопила в себе моральные качества, которые не изменятся никогда. Люди это называют характером. Говоря о качествах, я думаю, что никогда не стану кем-то конкретным. Я всегда буду меняться, и идти вперед. Нет предела совершенству. Вот и я, как человек, не достигну высшей точки своего развития.

Что естественно, имеет смысл

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Sun, 27 Mar 2011 02:06:48 PDT

Холодный ветер бьёт по ногам, пытается остановить нас, не дать нам совершить желаемое, которого мы обязаны добиваться. Деревья и их свисающие до земли ветви пытаются говорить с нами, шелестя бесформенными листьями, и каждый обладает собственным цветом, несмотря на визуальную схожесть. Пыль, осевшая на книжных полках, пробравшаяся сквозь потолок внутрь вашего жилья ждёт, пока вы притронетесь к ней мокрой тряпкой, и сделаете из неё подобие чего-то совершенного не значимого. Вода, мелкими каплями остуживая из без того раскалённую землю, наполняет её чем-то неизведанно новым, но таким знакомым, что человек, предвкушая это, будет ходить по сторонам в ожидании, грызя собственные ногти и теребя что-либо у себя в руках. Всё, что естественно, имеет смысл, и характер, что можно сравнить с прекрасным мгновеньем. Это гармония нашей действительности, непрекращающаяся мелодия, что-то непостижимое, не то ли инструмент, что воспроизводит биение сердце, такое волнительное, но вечное. Мы молчим, потому что наших слов слишком много, чтобы собрать их в осмысленные предложения. Нас переполняют чувства, мы держим друг друга за руку, смотрим на небо, а над нами тысычи и миллионы обьёктов. Нам до них не дотянутся, но разве является это оправданием того, что мы не можем это сделать? Никогда и ни за что не соглашайтесь с тем, что не хотите признавать. У вас есть собственная правда, и если вы верите в то, что деревья говорят с вами, значит так оно и есть.

Демократия под грудой песка

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Sat, 26 Mar 2011 03:23:59 PDT

24-ого марта 2011 года вышел пятый выпуск сетевого литературно-общественного журнала "Дневники Слова", с выходом которого я начал занимать должность редактора рубрики публицистика в данном проекте. Каждый новый выпуск будет сопровождаться новой публицистической статьёй на актуальные темы. В этом номере прошу Вашего внимания к первой статье под названием "Демократия под грудой песка".

Мы под грудой песка перетаскиваем собственные тела, чтобы ощутить на себе прохладу ливня, ведь именно в ощущении свободы так нуждается человек испокон веков. Люди не забыли, за что борются и к чему стоит стремится, чтобы не чувствовать себя узником собственной действительности. Это происходило всегда, и будет происходить, ввиду человеческой сущности, которая кричит о том, что нет большего желания, чем желание выжить. И жизнь наша заключается в том, чтобы не придаваться правилам, а разрушать их, и, если есть на то воля, создавать их таким образом, чтобы это было лишь во благо нерушимому духу людей.

Полную версию статьи Вы можете прочитать на официальном сайте журнала.
Читать

Благодарю Вас.

Счастье, что необратимо

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Tue, 22 Mar 2011 11:17:06 PDT

И голос возвышается над горой, обретая смысл и внятность произношения, чтобы дотянутся до берега напротив. И видит он, что отделился от части самого себя, но уже ничего не может сделать, приняв решение отколоться от части, что делала его собой. И не было на то причины, чтобы это сделать, и нету надежды понять самого себя и исправить то, что уже возымело над ним верх. Полгода прошло спустя, а берег всё смотрел на него издалека и не мог среди снега и пыли увидеть что-то, к чему он может придти, чтобы в итоге вернуться обратно. И кровь разлилась по его песчаной необъятности, потому что он не в силах терпеть себя, как что-то, что даже не может верить в себя. И вопросы причаливали к нему, и переживания, и всё это в итоге стало тем, что толкнуло его на мысль, к чему всё то, что он просто стоит на месте и ждёт? Ведь если он является частью того берега, то он должен быть с ним, и только в его решимости заключается правда, так как смысл обретён, и лишь в его силах сделать шаг назад, чтобы вновь смотреть в будущее. И он его сделал, просто сделал шаг, опустив глаза в обиде на себя, и просто признался, что никогда бы не сделал этого, глядя ему в глаза. И берег принял его, потому что он, как и тот, что совершил бессмысленный поступок, знал, что он является неотделимой его частью, и только с ним ветер дул сильнее, и всё вновь стало на свои места, те, что не переписать на клочке бумаги. Это называется счастьем, что необратимо.

Вследствие простого желания

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Wed, 16 Mar 2011 11:45:18 PDT

Мы любим петь на улице, чтобы люди проходили мимо и думали о том, какой у нас ужасный голос, потому что для нас не имеет значения, как мы это делаем, ведь главное то, что делаем мы это вследствие простого желания. Наши желания являются нашей жизненной мотивацией, и чтобы не происходило, нужно поддаваться ей, дабы потом, оглянувшись, по настоящему ощутить это, осознать, что в этом есть смысл, и то, что это является неким влиянием на твоё собственное я, лишь красит твою действительность. Но ощутив уязвимость хоть раз, человек опускает руки, и считает, что теперь он уже не в силах что-либо исправить, однако всё это не имеет подтекста. Слишком много нитей внутри нас делает из нас человека, когда кровь теплится и движется по ним, и мы, прикасаясь к собственным рукам, чувствуем это движение, и слышим, как она заполняет тишину своей мелодией. Почему люди, что делают нечто несвязанное, говорят что-либо несущественное, имеет такую власть над своими слушателями? Как можно понять, люди эти омерзительны в своём облике, и всё, из чего они состоят, это множество негативных эмоций, так как их страсть, это убить веру человека, оскорбить его счастье, когда причиной их собственных действий и поступков является собственное несчастье.

Нет гармонии

noreply@blogger.com (Марк Ауштоль) — Tue, 15 Mar 2011 12:20:19 PDT

Собственно, нет мотивации. Совершенно нет ощущения какой-то гармонии с собственными желаниями, совершенно нету чего, что может говорить за себя слова некой поэтессы, так красиво, словно слова превратились в мелодию, и она намертво засела внутри тебя, потому что она передаёт счастье, которым ты живёшь. Всё объяснимо, но настолько нелепо. Оно абсолютно не соответствует той действительности, что ты существовал, и дышал, и понимал, насколько всё просто, но прекрасно тем, что это есть, а теперь нет. Теперь этого просто нет, и, господи, как это всё глупо. Хочется пристрелить себя в надежде, что это произойдёт, и что изменится. Но ведь чтобы ты не делал, всё равно осознаёшь, что жизнь не ценит твоих усилий. Мы стремимся к чему, заставляем обнажить себя, отдать всё, что у тебя есть, и взамен ты ничего не получаешь. Взамен на это жизнь позволяет тебе ничего этого не делать, и она уже решает за тебя, как распорядится тем, что ты создал у себя в голове, и пытался воплотить, сделать реальностью. Наша реальность есть ничто, совершенно бесполезное ремесло, которым не возможно заниматься. Давай, скажи мне, что я не прав, и сделай что-либо такое, чтобы я изменил свою точку зрения. Я далеко от тебя, каких-то триста миль, но даже если бы я был рядом, не знал бы, как всё исправить. Моя личность есть совершенно бесполезное ремесло, которому нельзя и научиться. Чего же можно ждать от человека, который не может вновь построить тот дом, что он когда-то построил и разрушил, не имея на то причин. Причины есть ничто, а именно то, что пытается сбить нас с пути. Не стоит и слушать, и не стоит следовать тому, что тебе говорят, что пытается сказать тебе собственный внутренний мир, которому якобы плевать. Он сам будет жалеть, потому что это, его решение без видимых причин, окажется ничем.