Заметки о фильмах 63 фестиваля в Локарно – и первого фестиваля под руководством Оливье Пера, моего кумира по каннскому «Двухнедельнику режиссеров» – это короткие дневниковые записи, сделанные по горячим следам, сразу после просмотров, без последующей литературной обработки. Много лет назад мой однокурсник по мединституту предложил записывать мнение о каждом фильме, на что я ответил, что смотрю слишком много, на что он ответил: «А ты на диктофон наговаривай», но диктофона у меня все равно не было, да и лень. В Локарно я попробовал не лениться и воплотить ту давнишнюю идею. Но про каждый фильм всё равно не вышло – только про участников трёх основных официальных программ: внеконкурсные показы на Пьяцца Гранде (сокращённо – PG), главный конкурс Concorso internazionale (сокр. – Сi) и конкурс Cineasti del presente (сокр. – Cdp). Никакой концептуальной стройности – просто киноманские впечатления. Однако при желании между строк можно разглядеть концепцию – не мою, но Оливье Пера, делающего ставку на авторские фильмы с человеческим лицом.

«В лесной чаще» (Au fond des bois; Piazza Grande): Бенуа Жако вновь про дикую любовь. Фестиваль открылся совокуплениями с кровью на лоне природы и возбужденными сосками Изильд ЛеБеско – и вся программа обещает много плоти. Первая колонка Пера в ежедневнике Pardo News называется Beginning with desire – и речь именно о том плотском желании, что пропитывает «В лесной чаще». У Жако дочь сельского аптекаря превращается в не чувствующую боли – только наслаждение – одержимую или куклу в немытых руках бродяги, похожего одновременно на Патрика Деваэра и пазолиниевского подростка Франко Мерли. Полуграмотный фокусник и гипнотизер выдает себя за сына Бога, но сыплет невидимые плевелы.

Румынские дамочки Ана Лунгу и Ана Сел представили анекдотический извод гиперреалистов Пуйю и Порумбойю «Чрево кита» (Burta Balenei; Cineasti del presente) – компания друзей никак не отсмотрит MASH, потому что сидящая на диете хозяйка дома, добрая мать и недавняя разведенка, потеряла в плавательном бассейне «Динамо» телефон и волнуется, звонил ли ей одноразовый любовник.

Панорамный тайваньский фильм про детство «Четвертый портрет» (The Fourth Portrait; Cdp). Первый портрет, нарисованный маленьким героем, – портрет умершего отца – стоит среди венков на похоронах. Второй рисунок фраппирует учительницу – член лучшего друга, непутевого толстяка, добряка и грабителя школьников, ворчащего по поводу экономической ситуации в стране. Третий – изображение призрака старшего брата, забитого насмерть отчимом. Четвертый – своё отражение в зеркале, простая и емкая метафора взросления. Чон Мон Хон снимает очень живописно и неглупо назидательно, что было заметно и в дебютной «Парковке».

«Королевская дорога» (Kóngavegur; PG) тоже повторяет мотивы дебюта Валдис Оскарсдоттир «Брак по-исландски» и нещадно эксплуатирует национальные особенности исландцев.

В «LA. Zombie» (Concorso internazionale) Брюса Лабрюса разноцветный зомби рогатым членом трахает в сердце, позвоночник и мозг, воскрешая мертвецов животворящей кроваво-чернильной спермой.

«Песни о любви и ненависти» (Songs of Love and Hate; Ci) и о разрушительной силе в оболочке невинной юности – героиня провоцирует гибель пса и бойфренда, а отца – на инцест. Психологическое напряжение и недоговоренность ставят этот в целом поэтичный девичий фильм Каталины Гордош на грань триллера.

Грандиозная «опера» «Белый белый свет» (Beli beli svet; Ci) – Олег Новкович использует силу, которую можно найти в мифе и народных песнях. Семейная мелодрама с балканской брутальностью и славянским надрывом. Эмоциональный и житейски достоверный фильм, несмотря на тень Эдипа и переход героев на пение. Финал вписывает в мифологическую канву обычных граждан.

В поисках утраченного мифологического времени богов и героев – и протагонист испанской «Грандиозной жизни» (La Vida sublime; Cdp) Даниэля В. Вильямедианы. Он повторяет путешествие деда, посещая Кастилью, Севилью и морской порт Кадис. Серия «исторических» диалогов – о сценарии неснятой второй части «Юга» Виктора Эрисе, где девочка с завязанными глазами поднимается на гору, откуда видны поле ржи и вся Андалузия, или о том, насколько кабаретными клоунами выглядят анархисты. Путешественник подделывает выдуманное письмо дяди с характером бойцового петуха и крепкой правой, съедает 90 сардин (правда на одном плане только пять), упражняется в матадорстве.

«Джо как Джонатан» (Jo pour Jonathan; Cdp) Максима Жиру – пасмурный канадский фильм про юношу с легкими паранормальными способностями – он может заставить деньги летать или передвинуть взглядом солнцезащитные очки. Момент чистого магического кино – бутылка с минералкой танцует на крыше машины, то ли от того, что в машине врубили динамики, то ли по воле главного героя. Мог бы называться «Я убил своего брата» – по аналогии с другим открытым Оливье Пером канадским молодежным фильмом «Я убил свою мать», только Джо правда убил, из милосердия.

«Хуго Коблет: гонщик с шармом» (Hugo Koblet – Pédaleur de charme; PG) – дань принимающей стране, байопик про скромного национального героя, гонщика-обольстителя, но с документальными интервью живых современников.

Берлинский зомби-флик «Раммбок» (Rammbock; PG) честен даже в том, что не затягивает формат до стандартных полутора часов. Уложился в час, ни разу не сбившись с ритма и выдержав баланс между забавной страшилкой и городским романсом.

«В возрасте Эллен» (Im Alter von Ellen; Ci) – монофильм Жанны Балибар, самозабвенно изображающей стюардессу средних лет, отлаженная жизнь которой сошла с рельс в один миг (у постоянного партнера беременная любовница на стороне, в медицинской карте что-то страшное). Эллен бросает дом и работу и пускается – не во все тяжкие, а в свободное, похожее на сон плавание с неожиданными встречами – от сбежавшего гепарда и малолетних африканских воителей до франкфуртских антиглобалистов, совершающих абсурдные акции. Незабываем эпизод с белыми мышами, вдруг оказавшимися на свободе, но лучшая сцена – озвученная Джими Тенором оргия коллег Эллен, бортпроводниц и пилотов – также тревожна и странна, как «Отрыв» Миндадзе.

«Морген» (Morgen; Ci) – фирменная румынская трагикомедия об охраннике из приграничной дыры Салонта, приютившем турка-нелегала. Мягкая критика объединенной Европы с показным отсутствием границ и история еще одной великой дружбы.

«Лоно» (Womb; Ci) Бенедека Флигауфа – ледяная фантастика, герои живут в мифологическом неподвижном времени, на краю света, в вечности.

Шведская «Завтрашняя песня» (Framtidens melodi; Cdp) – теплый и придурковатый, нарочито кустарно снятый этюд про дуэт немолодых неудачников – один терзает гитару, другой выступает его менеджером. Но ценнее та помощь, которую оба могут оказать друг другу в исправлении отношений со взрослыми детьми.

Спродюсированная Даниэлем Бурманом аргентино-уругвайская копродукция «Норберто едва не опоздал»  (Norberto apenas tarde; Cdp) – грустная комедия о маленьком человечке, агенте по недвижимости. Для достижения внутреннего спокойствия он записывается в драм-кружок и играет Шамраева в «Чайке». Мило, талантливо…

Слишком тихая комедия про дисфункциональных американцев «Сайрус» (Cyrus; PG) – Джона Хилл в заглавной роли взрослого сына Маризы Томей, мешающего счастью мамы с Джоном Си. Райли.

Финская дичь «Rare Export» (PG ): адские помощники Санты – голые бородатые деды – бегают по горам и крадут детей. Размороженная энергетика и панковский потенциал.

Продолжение коротких заметок-комментариев к фильмам трех официальных программ 63 фестиваля в Локарно – Piazza Grande (PG), Concorso internazionale (Ci) и Cineasti del presente (Cdp).

«Мужчина в ванной» (Homme au bain; Ci), гей-наброски Кристофа Оноре с Франсуа Сага, порнографическим качком и лабрюсовским зомби – чистой воды «новая искренность», кинозарисовки в вольном стиле, этакая имитация импровизации с Кьярой Мастроянни в роли Кьяры Мастроянни и придуманным на скорую руку альтер-эго Омаром. Только есть один эпизод, случайно или самоиронично намеренно дающий Оноре точное определение. Сага приходит к голубоватому профессору, раздевается догола и принимает статуарные позы. А профессор говорит: «Прекрати» и начинает рассуждать, мол, ты, конечно, произведение искусства, и я люблю искусство, но ты – кич. Вот и Оноре, устраивающий авторский стриптиз, такой арт-кич. Весь фильм вдохновлен одноименной картиной импрессиониста Гюстава Кайботта.

Полька, отправленная НКВД на поселение и бессмысленные изнуряющие работы в Среднюю Азию – героиня фильма Вани Д’Алькантара «За пределами степей» (Beyond the Steppes; Ci), основой картины стала судьба бабушки режиссера, отмотавшей три года в Сибири. Минус – литературные, недостоверные диалоги на русском. Впрочем, угнетение и зверства сталинских чекистов волнуют автора меньше, чем растворение в пространстве.

«Красный холм» (Tilva Roš; Cdp) – упоительный гимн подросткам, точнее, состоянию подростковости, нежному и дикому возрасту. Никола Лезаич снимает скейтеров из полудохлого рабочего городка Бор без ларрикларковского сладострастия, как недавних ровесников и товарищей, не подглядывая, а соучаствуя. Сербия – новая Румыния: второй фильм в официальной программе великолепен; в фестивальной газете вычитал, что даже место действия – Бор – в «Белом, белом свете» и «Красном холме» совпадает.

Рядом с героями «Красного холма» быстро повзрослевшие и очень смирные французики из «Memory Lane» (Cdp) поначалу не вызывают никакого интереса, но спустя полчаса проникаешься атмосферой – августовских сумерек, долгих вечерних прогулок и печали по ускользающим дням.

«Муравьед» (Aardvark; Cdp) – отличный пример интригующего кино с невидимой границей между документальностью и вымыслом. Китао Сакураи снимает реального человека, слепца Ларри Льюиса, завязавшего с бухлом и записавшегося на тренировки по джиу-джицу. А к финалу благолепное неигровое кино про новую жизнь и новых друзей Ларри превращается в линчевский нуар с финальным появлением инфернального Дариуса Сопы (в исполнении самого режиссера). Дариус Сопа – новый Дик Лорант!

«Rubber» (PG) – абсурдистская комедия Квентена Дюпье, анонсированная как ода беспричинности. Но «мистер Уазо» не настолько безумен, как прикидывается, и фильм про шину-убийцу выглядит нормальной пародией на американские триллеры про серийных киллеров.

Пьетро – заглавный герой мрачного фильма Даниэле Кальяноне «Pietro» (Ci), аутист, унижаемый всеми – от босса в конторе (Пьетро разносит рекламные объявления) до криминального старшего брата. Очень убедительное упражнение по созданию жестокого неутного мира, где особо остры короткие проявления нежности.

«Маленькая комната» (La Petite Chambre; Ci) – традиционность изложения искупается человечностью и теплотой; старик подружился с медсестрой, потерявшей ребенка. Не желая оказаться в приюте, герой Мишеля Буке бежит из дома и обосновывается в маленькой комнате, предназначавшейся для новорожденного.

 «Prud’hommes», или «Labour Court» (Cdp) – по-русски название уложится слов в семь, что-то вроде «Гражданский суд, отдел по разрешению трудовых конфликтов» – любопытный, хоть и занудный, документальный фильм о работе labor court в Лозанне. Больше похож на заявку – истории разной степени законченности и остроты обрамлены эпизодами со стариком-служителем, хранящем законы и тайны наравне с шепчущимися по ночам стенами.

Очаровательный американский инди-фильм «Холодная погода» (Cold Weather; Ci) – комический детектив о том, до чего может довести рабочую молодежь из Портленда чтение «Записок о Шерлоке Холмсе». Допускаю, что следующий фильм Аарон Катц будет снимать уже с Томом Крузом и Кэмерон Диаз как спаситель Голливуда и реформатор жанрового кино. 

Первый ненужный фильм в официальной программе – «Адвокат» (L’Avocat; PG), старомодный и примитивный триллер про то, как опасно, покусившись на деньги, защищать мафиози, ведающих переработкой мусора. Мажимель с самого начала ходит с таким страдающим лицом, что сразу понятно – не по Сеньке шапка, тяготится человек профессиональными обязанностями. Зато в эпизоде Барбет Шредер.

Угрюмый и жестокий, но с неожиданно просветленным финалом «Керлинг» (Curling; Ci) канадского минималиста Коте. Его привлекают странноватые люди – как разведенный отец Саважо, боящийся окружающего мира и патологически огораживающего от него дочь. В мире вокруг есть зимние тигры и горы трупов, единственные друзья Жюливонн. Защита от или доверие к окружающей среде – выбор, волнующий Коте.

Willets Point до блумберговской реконструкции, дыра в Квинсе, джанкиярд – место и коллективный герой «Иностранных запчастей» (Foreign Parts; Cdp). Авторы благодарят – в числе прочих – Фродона и Кешиша.

«Периферия» (Periferic; Ci) Богдана Георге Апетри, соавтор сюжета – Кристиан Мунжу, разбитый на три главы день из жизни отпущенной на похороны женщины-заключенной. Все лаконично, жизнеподобно и трагично, только без катарсиса. В общем, остался я равнодушным.

«Вы здесь» (You Are Here; Cdp) – фильм, который играет в научно-популярный фильм. Дэниел Кокберн выстраивает головоломную систему, напоминающую параноидальные построения раннего Гринуэя. Цель этого опыта – самоидентификация; в памяти остаются отдельные анекдотические придумки, вроде человека, расшифровывающего письмо с китайскими иероглифами при помощи десятитомной инструкции «Что делать, если вам под дверь подсунули письмо с китайскими иероглифами».

Третья часть коротких заметок-комментариев к фильмам трех официальных программ 63 фестиваля в Локарно – Piazza Grande (PG), Concorso internazionale (Ci) и Cineasti del presente (Cdp).

«Твари» («На дне», Bas-fonds; Ci) Изильд ЛеБеско отталкиваются от случая из реальной уголовной хроники. Три отмороженные девки – жирная бандерша Магали, ее слабоумная сестра Мари-Сеф, исписавшая все стены ванной фразой «Ненавижу свою рожу» (есть за что), и любовница Маг, забитая уборщица Барбара, живут в халупе-свинарнике, коротая вечера за просмотром порнухи, взаимными побоями и пожиранием консервов. В одну из ночей девки, вышедшие на охоту за «Хучем», громят булочную и убивают парня-владельца. Дальше короткие муки совести, признание Барбары комиссару полиции, суд, приговор – непосредственной убийце Магали 26 лет, сестре – 8, доносчица оправдана. Противный, но сильный фильм – ЛеБеско не знает, что живет в пострелигиозную эпоху, заставляя свою героиню вести диалоги с Богом, прислушивается к самым диким внутренним голосам. «Твари» органично вписываются в болезненную традицию фильмов о преступниках, снятых изнутри, со стороны убийц. Кстати, идеальное название на русском уже существует – фильм Ольги Жуковой «Банда лесбиянок, или Счастливого Рождества в Париже». 

«Tupi or not Tupi – that is the question» – финальный титр синефильского поп-артовского коллажа «Свет во тьме: Возвращение бандита по прозвищу Красный Фонарь» (Luz nas trevas – A volta do bandido da Luz Vermelha; Ci), возвращающего на экран героя 1960-х: оригинальный Лус Вермелья разбойничает в фильме Рохерио Сганцерлы и демонстрируется вне конкурса. В новой картине действует сын-имитатор Всё-или-Ничего, вызывающий у авторов ассоциации с Мишелем Пуакаром. Источники вдохновения заслуживают уважения, результат же похож на школярский рисунок, набросанный на уроке (например, истории кино) от скуки. Однако вписывается в заявленный Оливье Пером курс на youthism, омоложение фестиваля.

Представляя японскую «Нетерпимость наших дней» (Nijyu Isseiki; Cdp), Пер скромно заметил, что видел в своей жизни немало фильмов, и этот – weirdest. Моим weirdest фильмом остается другой японский аттракцион, «Символ», рядом с ним кайдан Такахиро Ямаучи выделяется только витиеватыми способами цифровой съемки. Впрочем, девушка и призраки, пусть их даже никто не видит, почти такое же самодостаточное сочетание, как годаровский дуплет девушка и пистолет. 

Турецкий документальный опыт, выросший из инсталляции, «12 сентября» (September 12; Cdp) – около 20 монологов-воспоминаний о дне военного переворота в 1980-м. Будничные занятия героев, запечатленные статичной камерой, – от вязания и лабораторных исследований до замены кухонного крана и раскладывания пасьянса «косынка» – оказываются интереснее слов. Может, в этом и состоял замысел Езлем Сулак – показать главенство самого незначительного момента в настоящем времени над историческими катаклизмами и бесплодными воспоминаниями, но вряд ли – сложилась ли «косынка», мы так и не узнаем.

Привет из СССР – «Гадкий утенок» (PG) Гарри Бардина, архаичный и по технике, и по настроению кукольный мульфильм, сатирическая опера на музыку Чайковского и стихи Юлия Кима. Птицы живут при тоталитарном дворе, распевая гимн «Славься, славься, птичье отечество, царство пуха и пера», гордятся жирными боками и низким ростом – похожие на гопников нормальные утята чмырят гадкого за стройность и высокий рост. Изгой спит, завернувшись в спущенный флаг, оспаривающие материнство курица и утка ведут себя как трамвайные хамки, преследуемый пернатыми червячок причитает словно старый усталый еврей, руководит народом его птичество индюк – не диссидентство, а советский кухонный треп. Фильму помогла погода – над Пьяцца Гранде разразилась гроза, молнии и гром в сочетании с «Лебединым озером» придали ленте несвойственную интеллигентским фигам в кармане значимость.

Редкий в официальной программе традиционный жанровый фильм – маленькая комедия о братьях-шахматистах в перманентном соперничестве «Башня из слоновой кости» (Ivory Tower; Cdp) Разойдясь на почве jazz chess, герои воссоединятся, придумав chessnutz. Скромное кино из скромной страны Канады с участием Peaches в главной женской роли.

Турецкий фильм «Волосы» (Saç; Ci) – напротив, размашист и претенциозен, злоупотребляет дивно выстроенными, но мучительно долгими планами. Медленный и почти бессловесный фильм о странной привязанности умирающего от рака мастера париков к затюканной женщине, пришедшей продать свои волосы, кажется очередным «антонионеском» с примесью тарковщинки, коктейль, популяризованный Билге Джейланом, но последние 20 минут – забавно, что в каталоге указан хронометраж 120 минут вместо реальных 138 – с сюрпризом: искусственное сочинение о некоммуникабельности превращается – рефрен фестивального конкурса – в кино о вечности.

На долгих планах и минимуме действия держатся китайские «Зимние каникулы» (Han jia; Ci), экзистенциальная комедия о провинциальных подростках, задающихся вопросом, отчего небо такое пустое. Стилистически похоже на отмороженные скандинавские комедии, где гэгом может оказаться самое заурядное действие. Каникулы закончатся уроком английского и вопросом «Чем я могу быть полезен обществу?» Вместо ответа рявкнет забойный панк-номер группы Top floor circus. Монтажер – Джей. Пи. Снядеки, его режиссерский фильм «Иностранные запчасти» в конкурсе «Режиссёры настоящего».

Четвёртая и последняя часть коротких заметок-комментариев к фильмам трех официальных программ 63 фестиваля в Локарно – Piazza Grande (PG), Concorso internazionale (Ci) и Cineasti del presente (Cdp). 

Это не я придумал назвать героя бельгийского фильма «Пульсар» (Pulsar; Cdp) «аналоговым мужчиной цифровой эры», а рецензент Pardo News, но определение мне нравится, так что присваиваю. «Аналоговый» парень не расстается с ноутбуком даже в кровати – подруга-архитектор уехала работать в Нью-Йорк, скайп – самый удобный способ частого общения даже для ламеров. Но вдруг отлаженная система дает сбой – в сети появился незваный анонимный гость. Меланхоличная европейская лав-стори вкрадчиво развивается в камерный триллер о паранойе и отчании. Режиссер Алекс Стокман – кинокритик, судя по первому постановочному опыту – толковый, способен и создавать атмосферу, и интриговать, и деликатно и осознанно цитировать классиков. Но и режиссеры, и критики сталкиваются с общей проблемой – как эффектно закончить текст. Финал Стокмана – расплывчатое многоточие, что в фильме о таких хрупких субстанциях, как чувства и интернет, оправдано.

«Параболы» (Paraboles. Mafrouza; Cdp), в английском варианте «Art of Speaking» – пятая часть неигрового цикла Эммануэль «Иман» Деморис «Мафруза», участник конкурса Cineasti del presente. Первые четыре в Локарно показали вне конкурса. Я посмотрел все – серьезный синефильский опыт: общая продолжительность цикла 750 минут. Деморис в течение года снимала обитателей Александрии, результат – шмат сырой, грязной (в буквальном смысле), грубо обработанной реальности; в центр пятой части выдвигается владелец продуктовой лавки, рассказывающий Иман, почему он перестал читать проповеди в мечети.  К сожалению, уже после третьей исчез мой любимый герой, туго обтянутый кожей старичок Абу Хосни, чью халупку постоянно затапливали подземные воды. Деморис в принципе отказывается от структурирования отснятого материала, давая названием-комментарием ориентир серии.

«Мафруза» растянулась на пять вечеров, китайский участник международного конкурса «Карамай» (Karamay; Ci) длиной в шесть с лишним часов показывают за один раз. Очень круто, хотя предпоследний час, почти целиком отданный монологу самого агрессивного из героев-правдоискателей, разрушает ритм. Режиссёр Ксин Ксю проливает свет на очень неприятную для позитивного образа страны трагедию, случившуюся 8 декабря 1984 года в нефтяной столице Китая – городке Карамай. В городском Зале Дружбы школьники давали представление для местной – одновременно и политической, и деловой – элиты и приезжих провинциальных партийных чиновников. Случился пожар, в результате которого из вмещавшего 800 человек зала не выбрались 323 человека, из них 288 детей. Фильм реконструирует трагедию, использую скупую телехронику и современные интервью с родителями мертвых детей. На одном полюсе – экзистенциальный ужас, на другом – обличение порочного социального устройства (учителя, многие из которых тоже погибли, запретили детям покидать зал раньше чиновников), между ними создается сильнейшее энергетическое поле. Отдельная тема для искусствоведческого анализа – обретение кадром нового смысла: невинное праздничное фото с танцующими детьми превращается в иллюстрацию к хоррору, когда закадровый комментатор сообщает, что стало с этими детьми спустя считанные минуты после щелчка фотоаппарата. 

«Mando» (Cdp) – роуд-муви, снятый глазами старика-курда. Он трясётся в минивэне, за рулём – сын, перед глазами – беременная вторым ребёнком невестка с внучкой и племянница, покинувшая безопасную Швецию, чтобы проводить дядюшку в последний путь: он желает умереть на родине в Иране. Но прежде надо преодолеть Ирак – с террористами и минными полями. Принять это произвденеие всерьёз не получается – старик дышит как Дарт Вейдер, прочие персонажи ведут себя как герои египетской мыльной оперы. Единственная залепуха в программе, появление которой объясняется и этнографическим интересом, и ставкой на острую эмоциональность.

Вот какая штука: конкурс 32-го ММКФ был не хуже и не лучше прошлогоднего, а воспоминания о себе оставил гораздо более приятные. Почему конкурс Московского фестиваля такой, а не другой, объяснить легко. Конкурировать с Канном, Венецией, Берлином, Локарно etc невозможно; согласно абсурдным правилам тендера на проведение ММКФ, команда отборщиков начинает работать чуть ли не весной, когда по-хорошему надо уже объявлять первых участников; у отборщиков консервативные вкусы и, что важнее, консервативные представления о фестивальной публике – обывательской, воспитанной на телесериалах, не чувствующей киноязык.

Но и в таких условиях можно собрать достойные фильмы – главное, чтобы они оказались отмеченными жюри. Прошлогоднее решение было вопиющим, абсурдным, несусветным, и остался от фестиваля неприятный осадок. Люк Бессон и Ко, напротив, выбрали лучшее из предложенного, отработав мудро и профессионально. Приз за режиссуру – постановщику польской “Розочки” (Rózyczka) Яну Кидаве-Блонскому, приз за лучшую женскую роль – чешской актрисе Вилме Цибулковой из фильма Ирены Павласковой “Как рай земной” (Zemský ráj to napohled). Оба фильма – ретро-мелодрамы (действие датировано 1967-68-м в “Розочке” и 1968-1979-м в “Раю”), в обоих сюжет доминирует над кинематографическими способами выражения, а герои и ситуации выписаны несколько прямолинейно. В “Розочке” схематичность отчетливо видна в моделях сексуального поведения персонажей: чекист, который в 1967-м вербует заглавную героиню (Розочка – профессиональное имя доносчицы), трахается грубо и по-быстрому, профессор, которого польские гэбэшники пасут как скрытого сиониста и вражеский радиоголос, – медленно и нежно, поглаживая пальчики Розочки.

Однако обе картины неплохо сделаны, разыграны живо и наглядно показывают разницу в культурах чехов и поляков. Рассказывая о похожих, в общем-то, ситуациях, поляки склоняются к трагедийному пафосу, а чехи норовят отшутиться; и диссиденты у них смешные, и борцы с инакомыслием не идейные овчарки, а так, трусоватые обыватели. То же, кстати, и с сексуальными сценами: в “Розочке” они поданы с напряжением, а Ирена Павласкова, наоборот, склонна к изящной моральной амбивалентности (в чём пересекается с автором фильма открытия Клодом Лелушем – их любвеобильные героини во-многом похожи) и венчает эпизод случайной вечеринки невинным стриптизом матери и двух дочерей под песню Карела Готта. Действует гипнотически!

К решению здравомыслящей команды Бессона невозможно придраться – среди 17 претендентов они нашли жизненную силу и жизненную правду. Витальность и достоверность есть  и в “Брате” Марселя Раскина, венесуэльском обладателе “Золотого Георгия” (он был бы совсем хорош, если бы не смазанный финал), и в “Албанце” (Der Albaner) немца Йоханнеса Набера (Специальный приз). В этой социальной драме на предельно востребованную тему “Мигранты и гастарбайтеры” мелодраматическая повестовательная составляющая (парень из албанской деревни едет в Берлин нелегалом заработать 10 тысяч евро на свадьбу с любимой) на первом плане, но проходы и проезды неприкаянного героя остаются в памяти дольше нехитрых сюжетных поворотов. Исполнитель главной роли Ник Хелилай получил “Серебряного Георгия” тоже законно – парень органичен и на родине звезда, а во внеконкурсной программе ММКФ был еще один фильм – «Живой» – с его непосредственным и обаятельным участием.

Победитель «Перспектив» – польский “Реверс” (Revers) Бориса Ланкоша. Чёрно-белый микс политического ретро, романтического триллера и черной комедии отвращения остроумен и уверен в себе, решение жюри Джона Ирвина тоже понятно, хотя и не так бесспорно, как решение жюри основного конкурса.

В скромных по количеству фильмов «Перспективах» этого года было немало достойных победы фильмов. Гипертрофированно экспериментальная “Организация сновидений” (An Organization of Dreams) Кена МакМаллена, этакий Тянитолкай, скрещивающий Годара и Гринуэя, киноманский мутант, напоминающий дружескую вечеринку кругом важных, но обсуждаемых невсерьез, теоретических тем, лёгким дыханием и прогулками по знакомым парижским местам.

Мокьюментари “Похороненная страна” (Buried Land) Джеффри Алана Роудса и Стивена Иствуда, где комикование по поводу Боснии как части “всемирной сакральной геометрии” – попытка изжить тягостный опыт гражданской войны. Или тонкая и грустная минималисткая драма “Жизнь удалась” (Lucky Life) Ли Айзека Чуна – независимый американский фильм режиссера, дебютировавшего в «Особом взгляде» Канна.

Беда ММКФ в изобилии необязательных фильмов. Во всех программах. Ложно понятый традиционализм – то, что губит конкурс. Язык не поворачивается назвать участника из Республики Корея “Фильм-просвещение” (Gye-mong Young-hwa) или немецкий “Берлин, Боксагенер Плац” (Boxhagener Platz) просто традиционными повествовательными фильмами. Это скучное кино в телевизионной эстетике, недалеко от которой ушли и претендующий на психологический триллер “Убийца с камерой“ (Der Kameramörder), и замахивающаяся на острую социальную фреску “Дорогая Элис” (För kärleken).

Может, дело в том, что программный директор фестиваля Кирилл Разлогов в первую очередь культуролог, для которого то, что проговаривается в тексте фильма, важнее того, как это делается. При таком подходе даже из “Дорогой Элис” можно извлечь познавательную пользу - вот, мол, как в благополучной и почти социалистической Швеции смертельно одиноки коренные жители и жестоко дискриминируемы выходцы из Африки и арабских стран. Высказанная героиней фильма “Вниз по течению” еретическая мысль, что африканцы ленивы и сами виноваты в большинстве своих проблем, режиссером Отманом Каримом не рассматривается. И в вялотекущем “Боксагенер Платц” можно углядеть трансформацию политического ретро (1968, Восточная Германия, антисоветские листовки , разговоры о замаскированных нацистах) в подростковый роман воспитания (один из двух главных героев – заторможенный “ментёныш”, сын слишком чувствительного для коммунистического режима полицейского) и старческую мелодраму (самая главная героиня этого архаичного фильма – любвеобильная старушка, многочисленные бывшие мужья которой подают с того света знаки).

Познавательная ценность содержится даже в самом нелепом фильме фестиваля, показанном вне конкурса “Дикаре” (Savage): из него следует, что несовершеннолетние дублинские делинквенты способны кастрировать ограбленную жертву с хирургической точностью. А зануднейший набор романтических клише “Это начинается с конца” (Ça commence par la fin) можно трактовать как интимный дневник: абсолютный автор фильма Михаэль Коэн играет в нём вместе с женой Эммануэль Беар.

Культурологические мотивы можно найти в произведении любого уровня (и в авторской программе Разлогова “Секс Еда Культура Слава” есть как фильмы, снятые с кинематографическим блеском – “Вегетарианка” или “Холостые выстрелы”, так и работы, обходящиеся совсем без него – “Исчезновение Джулии”). Всё это вкупе с уверенностью, что конкурсанты большого фестиваля не должны раздражать усредненный обывательский вкус, даёт пресную антикиноманскую программу.

На общем фоне выигрывает даже неудачная российская картина Юрия Шиллера “Воробей” с интересной стилевой задумкой – растворить абсолютно соцреалистическую назидательную историю о любви к малой родине в шорохах, скрипах, ржании, блеянии, шуме ветра и дыхании почвы этой самой родины, мистической и иррациональной.

Честный традиционализм и действительно интересно рассказанные истории – в венгерском “Последнем доносе на Анну” и венесуэльском “Брате”, который выглядит почти двойняшкой нашей “Миннесоты”. В “Брате” (Hermano) религиозная истовость героев, обитателей фавел, грезящих о футбольной карьере, рифмуется со спортивными и криминальными страстями; добавлю к этому обаятельный инфантилизм ленты. Учитывая инфантилизм председателя жюри Бессона, эта витальная лента имеет хорошие шансы на главный приз. Классик Марта Месарош в “Последнем доносе на Анну” (Utolsó jelentés Annáról) ставит героя (и зрителя) перед интересным и всегда актуальным выбором: стоит ли примиряться с режимом, который спилил острые зубы, приобрел буржуазный лоск и пьёт вместо крови токайское вино, или следует сохранять революционную непримиримость до конца. В конце концов, фильм Месарош просто хорошо срежиссирован и достоверно разыгран – простые вещи, всегда в цене.

Появились первые ласточки старого доброго ММКФ – фильмы, годящиеся разве что для заполнения дневного телеэфира. “Бибинур” – бесперспективный участник “Перспектив”, назидание во славу Аллаха, сделанное при поддержке Министерства культуры республики Татарстан. Упоминания со знаком “+” достоин актёр петербургского Театра им. Ленсовета Эрнест Тимерханов в роли раскаившегося молодого капиталиста. Познавательна ретро-часть, в которой красные колхозники обсуждают мыло из жиропота и отёл мериносовых овец.

В основном конкусре – болгарские “Следы на песке” (Stŭpki v pyasŭka), этакий кинороман о вечном скитальце Славчо. Всерьёз говорить о фильме не получится: Славчо? вернувшийся из Америки на родину, точит лясы с таможенниками в аэропорту, пересказывая своё житьё-бытьё в хронологическом порядке, с детства и юности в приграничном городке Видин. В соответствующем эпизоде 35-40-летние дяденьки и тётеньки без помощи компьютерной графики изображают тинейджеров, прижимающихся друг к другу в интимных танцах. А в следующем за ним эпизоде армейской службы 37-летний актер Иван Бырнев в роли Славчо гордо заявляет: “Мне 23″.

Но есть в конкурсе и вполне приличная копродукция Сербии, Хорватии, Австрии и Франции “Беса” (Besa): 1914-й, учитель из глухой сербской деревушки уходит на фронт, взяв со школьного сторожа-албанца бесу – т.е. обещание – беречь жену, наполовину немку родом из Штирии. Странной дружбе между верным присяге мужиком (Мики Манойлович, первый претендент на приз за роль) и оставшейся во враждебном мире учительницей танцев фильм и посвящен. Обязательная для ретро тоска по ускользнувшему времени изливается в музыке Шуберта.

Первая претендентка на приз за женскую роль – тоже, кстати, сторожа – Мария Молинс из гипертрофированно испанского фильма “По течению” (A la deriva): тут страсти накалены до абсурда. Травмированная работой в раздираемой гражданской войной и голодом Африке Анна расстается с бойфрендом, поселяется в одолженный у друга-гея трейлер и устраивается охранником в странную клинику. Населяют эту больницу от слова “боль” строго сексуальные перверты и сумасшедшие плюс один загадочный юноша, имитирующий потерю памяти и передвигающийся в кресле-каталке. Все персонажи – как водится в испанских фильмах вообще и фильмах каталонца Вентуры Понса в частности – думают исключительно о том, как бы кому присунуть, вдуть и заправить. Местами гомерически смешно, хотя, сдаётся мне, задумывалась драма.

Тем временем мой кумир Кирилл Разлогов открыл программу “Секс Еда Культура Слава” добрым японским фильмом “Еда и девица” (Meshi to otome) – во славу и того, и другого. Есть, что есть!

Первые конкурсанты тоже приличные, турецкий “Выброшенный на берег моря” и особенно канадский “Коул” (Cole) Карла Бессаи – про парня из открытого во времена золотой лихорадки городка Литтон: меньше тысячи жителей, светофор обещан 57 лет назад, все пьют и дерутся как в российской провинции. Коул хочет стать писателем – и материала в его жизни достаточно. Главное, что он видит красоту и в соседях-реднеках, белом мусоре из трейлеров, а не только в живописных пейзажах и негритянке из зажиточной семьи, встреченной на литературных курсах.

В “Перспективах” первым показан квази-порно фильм из Германии “Постельные сцены” (хотя вернее переводить Bedways с пафосом, как “Пути постельные”) – довольно невзрачная рефлексия на темы кино, секса и естественности чувств. Из бесспорных достоинств, конечно же, порно и лаконичность – идёт фильм 76 минут.

Типично ММКФ-ная свистопляска тоже уже началась – за полчаса до начала отменили пресс-показ конкурсного фильма “Брат”, который, вроде как, застрял на таможне. Надо постараться и увидеть в этой неразберихе особую безалаберную красоту, присущую только московскому международному.

Позавчера закрылся 21-й “Кинотавр”, бесспорно, удачный, хотя и прошедший тихо, без скандалов (ну да и в Канне этого года программа была спокойной). Участники открытого российского кинофестиваля продемонстрировали интересную метаморфозу. Всё кино можно разделить на два глобальных направления – люмьеровское и мельесовское. Первое, идущее от братьев Люмьер, – реалистическое, второе, начатое великим выдумщиком Жоржем Мельесом, – фантазийное. В Сочи собрались фильмы, по-разному демонстировавшие, как люмьеровский документализм превращается в мельесовскую фантастику.

Печальная судьба мигрантов из бывших союзных республик – повод для “Другого неба”, “Гастарбайтера”, “Обратного движения”, русская провинция – основа и полноправная героиня фильмов “Явление природы”, “Жить”, “Слон”, “Счастье мое”, “Перемирие”. И в каждом, кроме, разве что, растянутой на полный метр короткометражки “Жить”, внешний реализм мутирует во что-то совсем другое. Нагляднее всего – в “Другом небе” Дмитрия Мамулия, бывшем некогда соавтором Бакура Бакурадзе по короткому фильму “Москва”.

Бакур победил на “Кинотавре” два года назад – с действительно выдающимся фильмом “Шультес”. Претенциозное “Другое небо” смахивает на “Шультес”, но выглядит претенциозной пустышкой, снятой исключительно из расчета на фестивальную конъюнктуру. В грубом пересказе содержание таково: после того, как от неизвестной напасти вымерло всё стадо, старик-пастух (играет его Хабиб Буфарес, взятый из шедевра Абдельлатифа Кешиша “Кус-кус и барабулька”) и его маленький сын уезжают в Москву, на поиски исчезнувшей несколько лет назад в мегаполисе жены и матери. Живут в халупе, как могут зарабатывают на жизнь. Мальчик погибает на лесопилке, жена обнаруживается на подпольной швейной фабрике. Конец. На реальные социальные проблемы Мамулии плевать – в его фильме течёт явно не простое, а мифологическое время; только что за миф вдохновляет его – не ясно.

Показательно, что никто из моих коллег – поклонников фильма не смог внятно объяснить причину поклонения. Половина говорит: “Ну как, это же про бесконечность дороги и бессмертие”, другая половина – “Ну как, это же про обречённость и смерть”. Ага, еще, наверное, и про любовь – все фильмы, в конце концов, про неё, а между трудами “О пользе всего сущего” и “О тщете всего сущего” нет никакой разницы. С моей точки зрения выглядит “Другое небо” как наивная попытка снять фильм, заточенный под формат каннского “Особого взгляда” – без понимания, что за внешней формой должно быть хоть какое-то содержание. Перманентно возникающие в кадре телевизоры вещают исключительно о птичьем и свином грипе (и я никак не могу воспринимать эту метафору ада, в который спустился пастух, серьёзно), все ключевые события, включая смерть мальчика, оставлены за кадром, показаны только их последствия (и я задаюсь вопросом “А был ли мальчик? А может мальчика-то и не было?”), эпизоды, претендующие на особую поэтичность – проходы и проезды героя Буфареса по проклятому городу – озвучены тихой музыкой Анны Музыченко (которую никто, кроме жюри, не запомнил). Я обычно не мучаюсь вопросами, так сказать, этического плана, но здесь они возникают: подробно показаны смерть собаки, сбитой машиной героя (псам вообще на “Кинотавре” не повезло – их убивали еще в двух фильмах, “Сатисфакции” и “Жить”), санитарная обработка бомжей, подземелье морга. Мотивировать появление этих эпизодов я могу только уверенностью авторов в том, что для “фестивального фильма” раздражение болевых и рвотных рецепторов – норма.

Впрочем, я сейчас говорю о мутации люмьеровского кино – в кино мельесовское, и в этом плане “Другое небо” – идеальный пример, его гиперреалистический мир фантастичнее “Путешествия на Луну”. В той или иной степени это происходит и в похожем на Мамулию фабулой “Гастарбайтере” Юсупа Разыкова, где социальная драма оборачивается мелодрамой и восточной легендой о призраках прошлого, и в “Обратном движении” Андрея Стемпковского – здесь история женщины, почти потерявшей надежду на возвращение сына из горячей точки и приютившей мальчишку-гастарбайтера, растворяется в молчаливых, долгих и прекрасных – слишком прекрасных, чтобы принадлежать земной реальности – планах.

“Обратное движение” претендовало на приз за лучший дебют (что немного нечестно – пять лет назад Стемпковский снял эзотерический триллер “Лесополоса” длиной в 67 минут), достойна награды за женскую роль была и грандиозная Ольга Демидова, актриса Московского ТЮЗа. Но жюри выделило Марию Звонарёву за, в общем-то, второплановую роль в фильме Дмитрия Месхиева “Человек у окна”. Непонятно, как такой опытный и талантливый режиссер ухитрился снять такую бестолковую стилизацию под советскую лирическую комедию (причем не первого ряда), но Звонарёва действительно хорошая и несправедливо выпавшая из внимания актуальных режиссеров актриса, так что ладно. Фильм Стемпковского получил приз за сценарий – что, конечно, тоже немного странно для на сто процентов визионерской работ. А премию за дебют получил “Пропавший без вести” Анны Фенченко – единственный конкурсный фильм, который я пропустил, так что прокомментировать никак не могу. Кстати, тоже – сомнительный дебют: у Фенченко уже есть несколько полнометражных телевизионных работ, включая ромком “Квартирантка”. 

Победа осталась за лучшим с моей точки зрения участником – эпическим и поэтичным “Перемирием” Светланы Проскуриной, встраивающимся в один ряд с “Окраиной” Луцика и “Магнитными бурями” Абдрашитова.  Да и с русофобским фильмом Лозницы “Счастье моё” тоже. Не хочу сейчас заниматься сравнительным анализом обоих картин, доскажу только, что и Проскурина, и Лозница, и дебютанты Александр Лунгин и Сергей Осипьян, авторы “Явления природы”, снимают русские пейзажи, пытаясь запечатлеть скрытый в них мистицизм, сказовое, сказочное, иррациональное начало – в общем, верной дорогой идут товарищи. Да, в “Явлении природы” есть небывало откровенная для пуританского российского кино и очень эффектная эротическая сцена, портит которую только чёткое осознание того, что в самые приятные моменты актёров Глеба Подгородинского и Ксению Кутепову подменяют дублёры.

Два сильнейших документальных фильма попали во внеконкурсную “Летнюю эйфорию” – “Олег Табаков. Отражение” и “День шахтёра”. Кирилл Серебренников просто ведёт диалог с отражающимся в зеркале Олегом Павловичем – а получается не “творческий портрет”, а самый настоящий триллер и гангстерская сага, с умопомрачительным – опасным, хищным и завораживающим – героем. Автор “Дня шахтёра” Андрей Грязев не подчиняет реальность себе, но доверчиво следует за ней, и то, что принято называть “чернухой”, оказывается вдруг забавной и дружелюбной средой.

Итак, позавчера закрылся бесспорно удачный 21-й “Кинотавр”, а послезавтра стартует 32-й Московский кинофестиваль, вызывающий противоречивые чувства. Ладно, поводов для разочарования будет немало, но потом, сейчас можно немного поочаровываться. Сайт ММКФ после редизайна выглядит совсем как у взрослых – красив, удобен, к некоторым фильмам можно скачать пресс-релизы в формате pdf, вообще, всё очень толково. Конкурсные программы заочно вызывают любопытство. Отборщики ММКФ, вроде как, толковые люди, из года в год проявляют подозрительную склонность к фильмам, которые можно без потерь пересказать. Возможно, и на этот раз всё скатится в тоскливую повествовательную рутину, а те пять действительно интересных фильмов, что просочатся в программу, всё равно останутся без наград. А возможно и нет. Мне симпатичен крен в сторону Восточной Европы: болгарские “Следы на песке”, “Как рай земной” неплохого чешского режиссера Ирены Павласковой (я не видел её самый известный фильм “Время слуг”, сужу по экранизации “Малыша” братьев Стругацких),  78-летний классик Марта Месарош с ретро-драмой “Последний донос на Анну” – в своём предыдущем фильме, посвященном Имре Надю “Непогребённом” (2004), госпожа Месарош показала очень хорошую режиссерскую форму. Наконец, румынские “Разные матери”, основанные на реальном случае с  Кшиштофом Кеслевским, когда материалы его документального фильма были использованы в качестве доказательства в уголовном деле. Эта история напоминает о шедевре Лучана Пинтилие “Реконструкция”, где бытовая драка становилась поводом для съемок учебно-воспитательного фильма, обернувшихся реальной трагедией. Присутствие в конкурсе фильма из Венесуэлы “Брат” напоминает о тех славных годах, когда ММКФ был выставкой экзотических кинематографий; пролистывая архивы, я пускаю слюни – большинство конкурсантов сегодня невозможно ни скачать, ни раздобыть на диске или кассете, сплошь редкости.

То, с чего я 12 мая начал свои заметки про 63-й Каннский фестиваль, 23 мая сформулировал Тим Бертон, поблагодаривший отборщиков за «семейные» фильмы и коллег по жюри – за то, что на 12 дней стали для него настоящей семьей. Семья – сквозная тема всех конкурсных фильмов; в первую очередь о ней, а не о войне, и эпос Михалкова (которому реально повредила незавершенность; у большинства его конкурентов титр «The End» тоже выглядел многоточием, прервавшим рассказ на полуслове, открыв дорогу в бесконечность – ну или пустоту; но титр «Конец первой части» в «Утомленных солнцем» автоматически отсек «Ветвь»), и единственный на жестко реалистическом фоне конкурса призрачный фильм Вирасетакула, хоть немного близкий сказочным фантазиям Бертона. Умельцы-устроители создали идеальные условия для победы «Дядюшки Бунми, коорый помнит свои прошлые жизни» (Loong Boonmee raleuk chat), в который раз доказав, что Каннские ветви, за редчайшими исключениями, достаются именно тем, кто именно сегодня и сейчас находится на пике таланта и оригинальности. Правда, призраки посетили и «семейный» фильм Алехандро Гонсалеса Иньярриту «Biutiful», но выглядели там не уместнее слона в посудной лавке; латиноамериканский магический реализм Иньярриту не поддался, хотя его новый фильм не так претенциозен, как «Вавилон», и уже слава Богу. Семья оказалась в центре внимания и большинства фильмов параллельных программ, создающих вместе с конкурсом затейливую систему отражений.

Вообще, всё повторяется – так, что даже смешно. 21 мая 2005-го, мой первый Канн, в «Базене» повтор немецкого фильма «Ложное признание» (в 2005-м первый и последний раз повторили не только весь конкурс, но и весь «Особый взгляд»), пошли финальные титры, я в полном замешательстве, как и сосед, нервно обращающийся ко мне: «Вы говорите по-французски? Вы говорите по-английски? Вы поняли что-нибудь? Кто был этот человек в кожаной куртке?». Я промычал что-то вроде: «Про в того, что куртке, понял – это фантазия главного героя, его больная подростковая мечта, но про остальное не смогу ни по-русски, ни по-французски». Переносимся в 2010-й, 15 мая, в «Дебюсси» премьера фильма «Город под тобой» (Unter dir die Stadt) всё того же Кристофа Хоххауслера, всё в том же «Особом взгляде». Пошли финальные титры, я в полном замешательстве, сосед не то, чтобы нервно, но озабоченно спрашивает: «Вы говорите по-французски? Вы говорите по-английски? Вы поняли что-нибудь? Что произошло в финале?» Я в ответ что-то вроде: «Революция, конец света, какая разница?» Дурацкая привычка спрашивать соседей по залу; хочешь ясности – спроси режиссера. По мне, замешательство, в которое повергает Хоххауслер, интереснее расстановки всех точек. 

Но Хоххауслер был вторым. Начался же мой личный фестиваль показательно – с каннибализма и педерастии. Мексиканский фильм из программы «Двухнедельник режиссеров» «Мы те, кто мы есть» (Somos lo que hay), претендент на «Золотую камеру», жюри которой возглавлял Гаэль Гарсиа Берналь. Можно было предположить, что победит мексиканское кино; забегая вперед – так и вышло. Только победили не педерастия и каннибализм, а остервенелый садомазохистский секс, которому предается героиня «Високосного года» (Año bisiesto), задумавшая таким образом свести счеты с одинокой неустроенной жизнью. Берналь, в жизни – крошечный и забавный человечек, на экране занимается сексом постоянно (даже ослепнув в «Слепоте» успевает присунуть Джулианне Мур), так что выбор им мексиканского фильма про секс оправдан дважды.

А фильм «Мы те, кто мы есть» начинается обманчиво тихо – с долгого подъема по эскалатору старика, что напоминает о долгих планах Амата Эскаланте и Карлоса Рейгадаса (оба они, а также Берналь, Диего Луна, лауреатка прошлогоднего ММКФ Марианна Ченийо, Родриго Пла и Родриго Гарсиа встретились в альманахе «Революция», показанном на «Неделе критики»; «Кровь» Эскаланте, гостивушую в «Особом взгляде»-2005 вспоминали и в связи с «Високосным годом»). В смертельных корчах старик заблевывает улицу перед супермаркетом черной рвотой, оставшиеся же час двадцать посвящены его семье – потомственных часовщиков и людоедов. Один из сыновей покойного каннибала еще и гей, приводит домой соответствующую жертву, на что слышит гневный вопль гетеросексуального брата, специализирующегося, как и покойный папа, по шлюхам: «Пидора я жрать не буду». Помимо аттракционов с расчлененкой ошеломляет серьезность, с которой фильм сделан; никакого стеба в самых запредельных сценах. «Надо выйти на охоту» – «Пойдем под мост!» – «Среди бела дня?» – «Ну и что!» Дальше братья пытаются изловить кого-нибудь из живущих под мостом беспризорников – но тщетно; со шлюхами и хлыщами из гей-клубов проще.

Упертая серьезность отличает и Хоххауслера, снявшего микс корпоративного триллера и болезненной любовной истории, замкнутой в лед офисных стекол. Венчает всё  странный апокалиптический финал. Формально это один из трех самых безупречных фильмов фестиваля; два других – «Беззаконие» Китано и «Сертифицированная копия» Кьяростами – были в основном конкурсе. Но сама по себе стилевая отточенность еще не всё: так Хоххауслер все-таки слишком мутный («Вы поняли что-нибудь?»), Китано скучен и необязателен, только Кьяростами великолепен.

Однако по порядку.

Новый куратор «Двухнедельника режиссеров» Фредерик Бойер подтвердил гипотезу, что когда на Землю прилетят инопланетяне из прокатной конторы «Сатурн без колец», я буду тем человеком, что сможет порекомендовать им сверхредкие фильмы, про которые больше никто не знает. Так Бойер, представляя новый фильм Актана Арыма Кубата (также известного как Актан Абдыкалыков) «Свет-аке» (англоязычное название «Вор света» изменяет акцент: к киргизскому электрику, мухлюещему с электросчетчикми, односельчане относятся с глубочайшим уважением, французское «Месье Свет» ближе авторскому замыслу) сказал, что это третий полнометражный фильм режиссера. Но я-то знаю, что как минимум пятый – хотя не знаю, почему совершенно прекрасный прошлогодний «Рай для мамы» пребывает в безвестности: он не упоминается в IMDB и похоже нигде, кроме Форума национальных кинематографий в Москве, не показывался.

Публика «Двухнедельника» всегда не скупится на аплодисменты, но Арыму Кубату – озорному улыбчивому киргизу – хлопали так долго, что он в конце концов расплакался. Говорят, что и Никита Михалков прослезился, тронутый аплодисментами после вечерней премьеры «Утомленных солнцем», что отчасти рифмуется со старым фильмом Тима Бёртона, поставившим знак равенства между Эдом Вудом и Орсоном Уэллсом.

А благородство и сдержанность комедии «Свет-аке»  рифмуются  с благородством и сдержанностью конкурсной трагедии «Человек, который кричит» (Un homme qui crie) Махамата-Салеха Харуна, заслужившего Приз жюри. Я бы вручил ему приз за режиссуру или даже Гран-при, которого он достоин больше, чем «Люди и боги» (Des hommes et des Dieux) Ксавье Бовуа (Бовуа, увы, снял правильную, честную, но одномерную и предсказуемую картину; его застрявшие в алжирских горах французские монахи делают, что должно, и ждут, что будет; в новогоднюю ночь они плачут под «Лебединое озеро» Чайковского, за что, очевидно, и умерщвляются исламскими террористами).

Харун – режиссер из Чада, открытый «Двухнедельником режиссеров» (дебютировавший в Канне фильм «Мой отец» показывали на отличном фестивале во Владивостоке «Меридианы Тихого»), делает картины с безупречно прямой спиной и скрытыми – но ни в коем случае не слабыми – эмоциями. «Человек…», снятый после пережитого самим Харуном очередного военного конфликта в Чаде, венчается похоронами сына, похищенного отцом из армейского госпиталя. Сухой стиль изложения – с плотно сомкнутыми губами, без истерик и надрыва, – делает такой финал исполненным не безысходности, но библейского величия.

Лучший фильм фестиваля – «Пал Адриенн» (Pál Adrienn): в течение двух с лищним часов экранного времени толстая медсестра Пирошка из отделения для умирающих стариков ищет подругу детства, Адриенн Пал. Эти поиски, в общем-то, бессмысленные (как, в общем-то, бессмысленны и попытки реанимировать стариков), становятся наваждением Пирошки, теряющей семью и душевный покой. Зато в самом этом долгом и тягостном фильме, состоящем из пульсации кардиологических мониторов, спрятанных в коробки воспоминаний и душераздирающей итальянской песни Bambola, есть простой и внятный смысл. И безнадежная одиссея Пирошки превращается в одиссею надежды.

«R U There» – сюрприз из Голландии. Чемпион компьютерных игр приезжает на Тайвань, чувствует боль в плече, обращается за лечебным массажем к красавице, продающей бетель. За 20 тысяч местных долларов она выводит парня в реальный мир… В начале кажется, что в организации «Особого взгляда» случился сбой – обычно такие фильмы не включают в официальные программы Канна. Но вводящие в заблуждение компьютерные эффекты – лишь ширма, за которой – медленный обволакивающий ритм, которого никак нельзя было ожидать от фильма, часть действия которого разворачивается в виртуальном чате.

Сон, поэзия, одиночество – темы с которыми голландцы работают редко; Давид Вербеек, как и постановщик «Пал Адриенн» Агнеш Кочиш, мог претендовать на награды, но с председателем жюри «Особого взгляда» Клер Дени точно случился сбой. Или она просто не пожелала отметить другую женщину-режиссера и автора, чья сомнамбулическая медлительность походит на её собственные фильмы.

А каннская журналистская публика предсказуема и, в целом, мало отличается от  не слишком любопытных москвичей, предпочитающих проверенные имена. Я пошел на пресс-показ «Беззакония» (Outrage) Китано только потому, что совсем не знал, чем себя занять этим вечером (вне конкурса показывали исключительно документальные фиьмы, на которые совсем не хотелось), – и оказался в переполненном зале, которого фильм не заслужил. Китано создал впечатляющий каталог способов умерщвления и пыток; в буклете он хвастает умением снимать насилие так, чтобы зритель чувствовал физическую боль. Но это неправда – все кровавые звертсва выглядят у него как арт-проект. Разбираться во взаимоотношениях якудза-кланов сложно – да и не очень интересно. Забавно, что много жестоких сцен разворачивается в присутствии грустных пожилых шлюх, этакого немого аналога античного хора, комментирующего события не словами, но печальными взглядами.

Разочаровал уругвайский «Немой дом» (La casa muda) – снятый, типа, одним планом (хотя непроглядные темные кадры могли использоваться для монтажных склеек) ужастик с неприятно рационалистическим финальным объяснением. Вся готика похерена, налицо психиатрический диагноз – ну куда это годится (тогда как в российском прокате объявился почти гениальный сиквел испанского «Репортажа из преисподней», где, наоборот, с чисто испанской истовостью взят курс на мистику и демонизм).

«Четвертый раз» (Le quattro volte) Микеланджело Фраммартино – остроумная сказка, замаскированная под этнографический  документальный фильм история про переселение души (из старика – в козленка, из козленка – в дерево, из дерева – в дым и огонь). Совершенно гениален один длиннющий план – комический гэг со злой и хитрой собакой, любительскими артистами, разыгрывающими восхождение на Голгофу, и непутевыми козами.

Годар почти физически невыносим; ну и ладно – человек, который заново породил кино, имеет законное право его убить. Долгие французские монологи и диалоги «Фильма социализм» (Film socialisme) не переводятся, в английских титрах Годар расщедрился только на ключевые слова и выглядит это примерно так: «whatif reality inbooks» или «Spain civilian Comintern». Ходит слух, что это не просто примитивный английский, а примитивный английский, ставший языком индейцев. В первой части есть эпизод, где девушка сидит в антураже из гигантских матрешек, а за кадром Полина Кутепова читает монолог Маши из «Трех сестер» (не знаю, использовал Годар готовую фонограмму спектакля Петра Фоменко или Кутепова начитывала текст специально). Чехова Годар не стал переводить ни на какой индейский английский. Впрочем, первая часть – это такой годаровский «И корабль плывет», фильм фильмов, включающий все сущие и пока не рожденные кинотворения – смотрится упоительно. Вторая – семейная, бытовая, снята на автозаправке, мальчик носит футболку «СССР» – начинает раздражать. Третья – с одесской лестницей, титрами и невразумительными, но назойливыми политическими заявлениями – выбешивает.

Жертвой ненависти к кино, вызванной годаровским «Социализмом», несправедливо пал Цзя Чжанке, чей документальный фильм про город Шанхай  «Если б знать…» (I Wish I Knew) собирает коллекцию интервью. Ничего из ряда вон – даже когда рассказывают о политическом убийстве, соблазнении девственного актера из легендарного фильма «Весна в маленьком городе» или реакции Мао на документальный фильм Антониони. Все эти монологи сливаются в долгую и спокойную желтую реку, плыть по которой после Годара мучительно.

Кое-как пришел в себя на израильском «Бродяге» (Ha’Meshotet), больничные коридоры которого рифмуются – нет, не с Агнеш Кочиш, а с Иньярриту, хотя масштаб помельче – как и рак простаты, от которого гибнет герой Бардема, не сопоставим с варикоцеле, мучающим фрустрированного еврейского подростка. Впрочем, подростковые томления и блуждания – фишка «Двухнедельника режиссеров», программы, в целом, инфантильной (чем мне и близкой).

Во «взрослом» конкурсе – великий Аббас Кьяростами, его «Сертифицированная копия»  (Copie conforme) – в некотором смысле «Антихрист» этого года: потому что тоже посвящена женской природе, с которой иранский мудрец разбирается не менее жестко, но более убедительно, чем Триер. Бинош – действительно, великая актриса, справедливо получившая приз за роль заверенной, сертифицированной копии женщины, вызывающей все возможные чувства – от просто желания до желания ударить. О стилевом совершенстве фильма я уже проговорился выше; это такой роскошный минимализм (знатоки Италии говорят, что возможен он только в Тоскане). Элементарным обобщениям Кьяростами невозможно подобрать адекватный словесный эквивалент; разве что в духе какой-нибудь восточной притчи. Тогда так: это фильм о женщине, которая всегда обманывает сама себя, и мужчине, который всегда опаздывает на поезд.

В «Губах» (Los labios) почти ничего не происходит, а то, что происходит, медленно и печально. Три женщины-врача, они же – социальные работники, едут в аргентинское захолустье составлять статистические сводки о социальном и экологическом фоне, живут в полуразрушенном доме, обследуют местных жителей. Ноль пафоса, красота закатов, магическая недоговоренность – про проблемы женщин не будет произнесено ни слова, грусть в их глазах так и останется нерасшифрованной.

Я влюбился в фильм, с которого совершался массовый исход; какие-то они бесчуственные, те, кто уходил. Награда актрисам – единственная справедливая из тех, что присудило жюри «Особого взгляда»; старушка Клер Дени, кажется, сошла с ума, отдав главный приз нудному фильму Хонга Санг Су «Хахаха» (Hahaha), вся особость которого заключается в чрезмерной болтливости. Забавен только эпизод с появлением призрака адмирала Йи на скамейке в парке: изобретатель первого броненосца (увидевший во сне морскую черепаху, изрыгавшую огонь) дает нашему современнику – бестолковому режиссеру – совет писать по поэме каждый день, тогда зрение будет ясным и трусость отступит.

Это – негаданная рифма с «Поэзией» (Poetry) Ли Чан Дона, фильмом неожиданно депрессивным и безысходным даже для этого, не самого оптимистичного мастера (впервые показанного в Москве одновременно с Вирасетакулом, на «Ликах любви» 2003 года).

У Ли написание поэмы – цель для бабушки, занятой поисками денег на то, чтобы откупить внука от тюрьмы: мальчик участвовал в групповых изнасилованиях покончившей с собой одноклассницы. Стихи женщины на склоне лет и ранней стадии Альцгеймера срифмовались со стихами индийского подростка из фильма «Взлёт» (Udaan), напротив, жизнеутверждающего. А волшебные истории Рохана в свою очередь плавно перетекли в городские сказки очень скромных подростков-супергероев из очаровательного бразильского фильма «Радость» (A alegria), снятого талантливыми эпигонами Вирасетакула и Карима Айнуза.

Две девочки и два мальчика прячут от полиции то ли действительно раненого бунтовщика Жоана, то ли его призрак, фантазируют о невесомости и формуле кока-колы, развивают способность проходить сквозь стены и спасают мир. Вечеринки уравнены в правах с антиглобалисткими манифестациями. В финале из морской пены выходит черт.

Смешно, бразильская «Радость» и фильм Сергея Лозницы «Счастье моё» по-английски называются почти одинаково – «Joy» и «My Joy». На финальных титрах последнего звучит Леонид Федоров; упоминается курьер по имени Robby Williams. То ли правда, мало ли в природе Робби Уильямсов, то ли дурная шутка – как и весь сказ о русской топи, проклятом месте, населенном сплошь упырями и разбойниками. Очень похоже на фильм «4», только хуже – в первую очередь, из-за сценарной расхлябанности, недопустимой, когда речь идет о фильме без героя и четкой структуры. Камера все время отвлекается – то одним увлечется, то другим, то в прошлое перескочит, то за прохожим метнется, да раздумает. Выглядит это так, будто автор страдает синдромом рассеянного внимания, и ничего, кроме того, что Россия – дикое место, сказать не хочет. Это понятно с первых кадров, где человека запросто так в бетон закапывают. Смотреть, впрочем, интересно, такой концентрации тьмы на экране не было с перестроечных времен; некоторые, правда, припомнили «Груз 200», но фильм Балабанова не только про то, что в России каждый поворот ведет не туда, но и про недавнюю историю сгинувшей страны СССР (привет, Годар), и про любовь, и про несчастного (и опасного) человека в поисках тепла, и про Бога. А Лозница – только про то, что в России жизни нет. Однако кадр с красным одеялом – гениальный.

Как и весь фильм американца Алистера Бэнкса Гриффина «Two Gates of Sleep»: Линч + Фолкнер + Бартас, тревожный и величественный мир; под высоким небом земля, в которой копошатся черви  – на встречу с ними несли мертвую мать, измазанную в глине, братья.

Вид на небо сквозь листву и кроны деревьев – рефрен фестивальных фильмов, кадр, возникающий у Давида Вербеека и Вирасетакула. Вообще же, параноидальная красота кинофестивалей в том, что просмотр кино в очень больших количествах открывает разные удивительные и занятные рифмы – эстетское убийство в фильме Корнела Мундруцо «Нежный сын – Проект Франкенштейн» (Szelíd teremtés – A Frankenstein-terv) делает всего Китано. Не зря один американец рассказывал своей спутнице про венгра – мол, типичное европейское кино, «very slow – but in the good way, cause it’s beautiful», и дальше несколько раз красиво поставленным голосом повторил слово beautiful. Человек, закатанный в цемент, связывает Лозницу и Лукетти. А Мундруцо вдруг пересекается с Керриганом, показавшим изящный фильм-эскиз «Rebecca H. (Return to the Dogs)», – и там, и там кинопробы, сами режиссеры в кадре, оба просят актеров выпить воды, оба играют со смертью. 

«Девушки в черном» (Des filles en noir) – почти САС, о его фильмах напоминает и трепетное отношение к подросткам, и «Орфей и Эвридика» Глюка в саундтреке, и то, что героини ориентируются на классиков. Только, увы, на самоубийцу фон Клейста. Режиссер Жан Поль Сивейрак, не вызывавший доверия сходством с замызганным учителем, снял прекрасный фильм с незабываемым финальным взглядом актрисы Элизы Ломо.

Ву Минг Джин в «Тигроферме» (The Tiger Factory) являет упоительную простоту, но его простота совсем другого толка, чем у Кьяростами. Это лирика будней, в данном случае – глупой девушки Пинг Пинг, суррогатной матери, немного влюбляющейся в своего оплодотворителя. Автор «Слона и моря» и «Женщины в огне в поисках воды» умеет выбирать для героев экзотические занятия: Пинг Пинг работает на свиноферме и приторговывает свиной спермой, чтобы на скопленные деньги уехать в Японию. 

Предыдущий фильм Ву, в последний момент попавший в венецианскую программу «Горизонты», напомнил мне о лучших фильмах студии имени Горького. В этот раз похожие мысли навеяла китайская мелодрама «Жичжао – Чунцин» (Rizhao Chongqing). Не самый удачный фильм Ванга Сяошуая местами очень трогателен – например, в эпизоде, где блудный отец признается в желании просто смотреть на молодых друзей погибшего сына. А кража страусихи эму напоминает хулиганскую выходку героев «Стеклянного лабиринта» Марка Осепьяна.

Всё связано.