Кой, леший загнал этих япошек на нашу с Чайковским родину? Не знаю. Одним словом, “понаехали, тут”! Японцам показывали дом-музей великого композа, ракеты С-20, что выпускает машзавод. Какие еще есть достопримечательности на нашем, с Петром Ильичем, фаттерлянде? Больше, как будто, никаких. В первый день японцы шатались по городу с фотокамерами, пугая приветливыми улыбками и фотовспышками, угрюмых и неприветливых чебаков. «Чебак» – местное название сороги, и в честь этой мелкой рыбёшки воткинцы,  сами себя величают чебаками. В этом смысле, мы с Ильичом, тоже – чебаки.

Прогуливаясь по набережной городского пруда,  делегация страны восходящего солнца вдруг, как по команде застыла в полном охренении. Все одновременно. Ничто не могло сдвинуть их с места. Ни цунами, никакой прочий форс-мажор! Они увидели…одуванчики. Целые поля одуванчиков! Великолепные поля. То ли японцы, в отличие от нас, не избалованы одуванчиками, то ли мы, в отличие от японцев, ими избалованы, не знаю, но впились они своими узкими глазенками в одуванчиковое раздолье.  Если честно, я не помню такого количества одуванчиков в городе моего детства (и городе автора «Лебединого озера»).

Программа визита была весьма насыщенной, но японцы стояли насмерть, как при Цусиме!

Наши им говорят: «Мол, обедать пора. Борщ остывает. Водочка согревается. Потом – встреча в мэрии, потом ….». А япошкам по фиг! Час стоят. Любуются. Второй пошел. Японцы – ни с места. Будто и не одуванчики это, а сакура какая-нибудь, затейливая, при луне. Еле утащили их в местный ресторан, откушать, что им,  буддистам-синтоистам, Христос послал…

Вечером того же дня, ихний джапановский старшой, обращается к нашим, что, мол, неплохо, было бы, те два дня, что осталось гостить в Воткинске, посвятить любованию цветами на городской набережной. Наши – в смятении! Говорю же у наших, все расписано заранее. Русский человек переключается с трудом. В голове нашего человека еще паяльником паяно из некондиции военного производства, у япошек же – микросхемы давно. Япо-онские!

- Какими-такими цветами вы, разлюбезные, сушиежки-роллогрызки, любоваться собираетесь?

- Да теми самыми, – серьезно, так отвечают, – что любовались сегодня.

- А как же посещение дворца творчества юных?  Хор кадетского корпуса, опять же, целый  месяц программу репетировал.

Японцы заладили свое: одуванчики – и все тут! Наши предлагают: на пароходе до Шарканского мысу прокатиться. Под Вику Цыганову! Шашлыки на берегу! С песнями, русскими хороводами! Санэпид специально под японцев берег от клещей обработал! Японцы требуют одуванчиков! Даже рассердились, хоть виду и не подали.  Мол, острова не отдаете, так дайте, хоть одуванчиками полюбоваться! И, сразу после ужина, всею толпою смотреть ломанулись, как одуванчики в солнечном закате свои золотые чашечки закрывают. Так и стояли, пока не стемнело.

Местным тоже интересно. Не одуванчики, конечно, а  японцы. Многие жители городка живьем японца никогда и не видели.  Японцы любуются одуванчиками. Чебаки любуются японцами, которые любуются одуванчиками. И у тех, и у других, умильные такие лица, и вовсе не суровые. Это я о местных. И я там был. И любовался чебаками, которые любовались японцами, которые любовались одуванчиками. Одуванчики же любовались своим отражением в черных японских глазах. Идиллия! Менты подъезжали, на них никто даже внимания не обратил. А менты что, видят – толпа. Человек сто-сто двадцать. Без ленточек, без лозунгов, не орут, ничего не требуют. Не утонул никто. Но на карандаш взяли.

Сегодня утром я пробежку совершить задумал, пока не жарко. Одел спортивные трусы и кроссовки и выбежал на пустую набережную. Рано. Воскресенье. Пять часов тридцать минут. Воткинцы спят. Плюс девятнадцать по Цельсию.

И увидел я, как армия херов в оранжевых жилетах  электрокосилками уничтожает гектары одуванчиковых полей. Причем быстро.  Спрашиваю с недоумением, у одного Хера: «Зачем вы это делаете»? «Приказ начальства» – Хер отвечает, и продолжает себе, рубить головы тысячам прелестных  цветов…

Чем будут любоваться японцы после завтрака? Они, кстати, складные стульчики себе приобрели…

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

 To Laura Vorontsoff... with tenderness...

С праздником!

Где-то перед Новым 2012 годом в джаз-клубе «12 вольт» я проводил музыкальный семинар. Рассказывал о Максе Раабе, современном немецком исполнителе.

Многие из вас, кто не был на этом мероприятии, попросили рассказать об этом артисте на страницах моего журнала. Я пообещал, но выполнить вашу просьбу смог только сегодня – цейтнот (нем.), мать его! Предлагаю вам радиоверсию  своего выступления. В программе, которую я озаглавил «Культурнахт»,  много дивной музыки и болтовни, не только о музыке. Немного о политике, немного о немецком языке и и совсем недавней истории. Буду признателен, если вы,  прослушав, поделитесь со мной своими ощущениями, впечатлениями, и, благожелательной, конечно же, критикой. И самое главное, надеюсь, что те, кто  не знаком еще с непревзойденным Максом,  полюбят его, также, как я.

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

 С ней случай был такой:

 Служила наша Танечка,

 В столовой заводской.

 Работница питания,

 Приставлена к борщам.

 На Танечку внимания

 Никто не обращал!

 Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла,

 Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла.

 Представьте себе,

 Представьте себе!

 Никто не обращал»...

 (Песня из к/ф Э.Рязанова

«Карнавальная ночь»).

 Часть вторая.

До того, как приступить к чтению, я рекомендовал бы тебе, о, уважаемый читатель, освежить в памяти то, что я прежде писал и говорил по этому вопросу.

Прежде никогда  не видел я  аноректиков живьем. До знакомства с нею. С героиней моего повествования. С Та-анечкой.  Зрил, правда, много лет назад  девушку, «прикорнувшую» в гробу именно от сей болезни. Случилось это в эпоху гробокопательной службы моей на Хохряковском кладбище Ижевска.

То, что покоилось в кукольном, цвета «барби»,  гробике, никак не тянуло на гордое,  фаллическое,  звание трупа. Нечто среднее, меж мощами, что видел   мельком в  Киево-Пещере, и тщедушными тельцами пришельцев, что периодически потрошат на РЕН-ТВ. Телекомпания с её злобными передачами об инопланетянах,  конце света и прочими ужимками средневековых схоластов,  явно тем пытается  замаскировать свою явно антипутинскую сратегию. Вспомнил также, как  восьмилеточкой  с мамой был в Эрмитаже. Зал Древнего Египта. Фараончик, которого разбинтовали, а, обратно «упаковать» не смогли. Он лежал, «голый», черненький, на всеобщем обозрении. Я испугался. Фараон мне снился ночью.

Ту, что в гробике, закапывать было жалко. Миленькая! Жидкие  короткие рыжеватые волосики на рельефном черепе, с впалыми височками, придающими лицу форму киви-восьмерки. Огромный рот, напомаженный  сверх меры. Вычурный грим лишь подчеркивает неестественную худобу  её. Пальцы рук сложены на груди, с дешевыми, даже не серебряными, колечками и длиннющими ухоженными ногтями черного лаку. В кистях покойной было  нечто птичье, химерическое. Странное ощущение: руки-коготки  существовали отдельно от тела. Вспомнился жалкий школьный археоптерикс, невинно окаменевший в интересах науки. Наука, в отношении бедного, распластанного в неестественной позе археоптерикса, поступила как мифологическая Горгона (Медуза). Глянула своим ледяным взглядом, и пиздец археоптериксу! Между прочим, я видел этого археоптерикса в одной дизайнерской спальне над супружеским ложем.  Археоптерикс часто мне  навевает мысли о вечном и бесконечном. Но почему в спальне-то? В спальне не философствуют, в спальне спят, ну, трахаются, если приспичит. Между прочим, в спальне моих бабушки с дедушкой над брачным ложем располагался гипсовый барельеф Генералиссимуса. Над тем самым местом, где зачата была моя мама. Под Сталиным, окаменевшим, как археоптерикс? Сталин-Археоптерикс?

Я принюхался. От покойницы не тащило формалином, что используют для консервации патологоанатомы, густо пропитывая оным покинутые духом тела. От покойников напичканных формальдегидом, пахнет маринованными опятами с нотками корицы. Да и чему там  тлеть? Пергаментная кожа  восковидного блеска,  гандоном натянутая на скелет – вот на что это похоже.  Как странно: в этом иссохшем теле еще пару дней назад билось маленькое дистрофическое сердечко. Но и оно не справилось с сопротивлением заскорузлого тела-пемзы. Как сейчас помню, подумал тогда, опершись локтем о лопату и закурив «Стюардессу»: «Чой-то, они торопятся от нее избавиться? Такой хорошо сохранившейся мумии нашлось бы место в квартире. Можно поместить ее в саркофаг. Вписать в интерьер. Как археоптерикса. Как Сталина. Поставить вместо аквариума. Как-то оформить. Аноректичка могла бы «пережить» своих близких». Прижизненная мумификация! Что, как-то не по христиански? Держат же люди в домах тела своих любимцев, собачек-кошечек-хомячков, правда, предварительно  выпотрошенных таксидермистом? Опять же Ленин.

А тут и потрошить ничего не надо. Все очень естественно. Высохла сама по себе. Прижизненная таксидермия. Аутотаксидермия. Конечно, человек имеет полное право так поступать с собой. Те же, кто так поступал с другими, оказались на скамье Нюрнберга.

Может, потому и хоронят,  не как  православную, на следующий же день, чтоб соблазна не появилось оставить ее в доме навсегда. Как букетик засушенных цветов. Как гербарий. Как сувенир. У меня на книжной полке лежит  высушенная морская звезда.

Когда мы переставляли, открытый еще гроб, над могилкой, верхняя губка покойницы, видимо от солнечного тепла, начала  брезгливо оттопыриваться, обнажив белый кривой клык. Выглядело так, будто усопшая, перед прыжком в любовно вырытую мною, вот этими самыми ручками, что я набираю теперь текст,  бездну, пытается надменно улыбнуться, а, возможно, даже посмеяться надо всеми  теми, кто остается снаружи и так неистово цепляется за эту треклятую жизнь!

Гроб казённо заколотили. Опустили на дно. Какая несправедливость: при рождении тебя ждут-не дождутся, готовы зацеловать до смерти, готовятся, пеленочки-распашоночки, голубые-розовые, бантики-шмантики, а выпроваживают, закидывая комьями рыжей земли. Похоже на казнь неверной супруги в какой-нибудь дремучей исламской стране. Каждый из выпроваживающих (провожающих)  берет камешек и пуляет в твой новый домик, в цветочках и фестончиках, дабы сравнять его с поверхностью планеты. Меня  будоражил этот прощальный грохот. Возможно, из нутра гроба это воспринимается как-то полояльнее. Типа, салют. Оставляют одну. В однокомнатной малогабаритке. В братской могиле, по-крайней мере, не так скушно. Как в коммуналке.

Дохлое тельце несчастной произвело неизгладимое впечатление даже на видавшую виды команду  подельников-моих-гробокопателей. Казалось, что они предали её земле  с какой-то особенной суровой нежностью, столь не характерной для могильщиков. Нет, с суровостью у нашего брата – все в порядке. Нежности, вот её, как раз,  и недоставало. Потому и пили. Ежедневно и помногу. На  мозольные души   служителей Хохряковского пантеона теплая водка производила размягчающее действие. Как антимозольный экстракт. Душа становилась сентиментально-сопливой, что и выдавалось, как  нежность.

Дабы привести в чувство братву, потрясённую, если не до глубины души, то, уж, точно, до  глубины всех могил, ими выкопанных,  я прочел  небольшую лекцию об анорексии. Семинар проистекал на свежем воздухе, подле домика кладбищенского сторожа в сопровождении обильного пития той самой теплой водки.  Закусь из поминальных пирогов, с  предварительно  умерщвленной рыбой, кислой капустой, расчлененными морковками.  Испечены кулебяки были в столовой то ли № 9, то ли  №13, а, может быть, даже комбинатом питания  троллейбусного депо,  не суть – но сделаны казенно, без любви и души. Потому – невкусные.  Захмелев, гробокопатели, несмотря на простоту происхождения,  и количество выпитого, задали  несколько неглупых, и, вполне себе уместных вопросов. Лекторий закончил бригадир могильщиков, пятидесятитрехлетний Порфирьич, с бронзовым, пропитым лицом Диониса, бронхитом курильщика, вакхическим  характером и  обильной седой растительностью под мышками и вокруг пупа:

-Эк, блять, ебёт, ведь, кто-то же, таких мучачес?!

Было непонятно, вопрос это, или утверждение? Если вопрос, то  кому он адресован? К присутствующим?  Или к отсутствующим, которые  ебут таких мучачес? Если же это утверждение, то не вполне ясно, сочувствует, или, напротив, завидует наш Порфирьич тем, кто ебёт этих мучачес? В любом случае, сказано оно было в сердцах! Заграничное слово «мучачес»,  извлеченное хриплым горлом из недр алкокогольного  интеллекта оратора, в ушах остальных означало «замученная», «мучимая».

Продвинутая теперь  в теории анорексии, и, потому самоуверенная публика,  не могла не отреагировать на запрос коллеги, и  порекомендовала Порфирьичу, кстати, недавно брошенному  женой, и, отчасти сексуально  фрустрированного, откопать покойницу до момента полного ее превращения в источник жизни для всякой могильной твари и растений,  да заняться с ней любовью, чтоб ненужные вопросы и  двусмысленные заявления отпали сами по себе.  От рекомендации, данной Порфирьичу советом трудового коллектива, правда,  слегка отдавало некрофилией. В оригинале ж диалог  звучал еще более цинично и дерзко, чем описано здесь, но в  искренности и заинтересованности его участников не было никаких сомнений.  Порфирьич с младенческими от алкоголя глазами, и,  презрением, на которое только способен  спившийся  школьный учитель географии, он же – могильщик-виртуоз,  оглядел нас всех, прочистил горло, шумно харкнул зеленой глянцевой соплей  об землю и небрежно перекрестился. Смачный  харчок шлепнулся в июльскую пыль и сразу же потерял изначальный свой блеск. Мы заржали. Мужской смех привел в замешательство нахальную кладбищенскую мышь, что торопилась куда-то по своим делам: скорее всего,  насладиться, пока не подоспели конкуренты, остатками нашей трапезы. Мышь замерла, потом брезгливо чихнула, наступив передней правой лапкой в плевок Порфирьича,  и поскакала дальше, не сменив намерений. Это знаменовало окончание дебатов, и то, что рабочая смена приказала долго жить. Шатаясь, расходилися мы  по душным хатам, затхлым мазанкам и городским рюмочным без кондиционэра.

Да, что  же это я все о мертвяках? Да, ну, их! А как,  придет вам в голову прочесть сей текст на сон грядущий? И  с нецензурным  укором начнете вы коситься в мою сторону, коль, по прочтении. Ибо  привидятся   вам в ночи   проснувшиеся усопшие, привиденьица, кладбища и прочая эсхато-блять-логия. Хотя…это будут, уж, ваши покойнички. Не мои. Хм-м.

Баста!  Возвращаемся со смиренного погоста в нескучное и неспокойное наше бытие-бытиё. Та-неч-ка. Танечка служилала докторшей. Сердечным была  доктором. Но не сердечнейшим. Не в смысле – душевным. И не в смысле сочувствующим. А в-смысле специализации. Танечка была асом по аритмиям. Сердечным аритмиям. Щелкала их, как орешки. Перестает сердце биться, как  заведено – Танечка тут, как тут. Раз-два, горе – не беда. Пожалуйте – вам по вене поляризующую смесь пустят, панагинчик-хинидинчик,  а вам – водитель ритма японский. Что? Не хватает каких-то сто тысяч? Тоже не смертельно. Поставит отечественный, что собирали на трехсотом производстве механического завода способом наколенным. Основная  их продукция – «калаши», которыми всякие режимы бандюковские  в странах недоразвитых устанавливались, а из останков автоматов водители ритма собирать умудрялися. «Хенде хох»!  Заставим сердечко биться как надо! Установим свой режим и для сердца!

Человечишко, Танечка была, прямо скажем,  истеричный и скандальный. С коллегами,  время-от-времени,  тёрки-трения-прения, из-за фигни всякой заводила. Но дело свое знала назубок. Стройная, симпатишная. Грузинско-хазарских кровей. Лицом бела, волосом черна, да густа. О! Шемаханская царица!  Выходит, что и талант, и злодейство, и даже красота – в одном флаконе уживаться умеют.

Причиною своей раздражительности полагала она вопиющую несправедливость в отношении  отведенного ей места  на рынке медуслуг. Врач-ординатор! Пехота! Ни славы тебе, ни бабла!  Однако  грезила ночами, видя себя, аж, королевой отделения нарушений ритма сердца. Далее её фантазия распространения не имела. Ни в высоту, ни в глубину, ни в ширину. Начальница же её, кстати, моя хорошая знакомая, сама была дамою честолюбивою, с сильно активной жизненной позицией. И вовсе не собиралась пододвигаться и делиться с кем бы то ни было, тем более, с Танечкой, ни привилегиями, ни опытом, ни окладом.

Утомившись  от холодной войны с начальницей, и не чая защитить кандидатскую, Танечка в возрасте 25 лет выскочила замуж за будущего удачливого предпринимателя, которого, впрочем,  любила настолько, насколько вообще способны к любви натуры истеро-романтические. Поверхностно и собственнически. Сначала была бедность – навязчивая форма невроза, которому подвержены почти все молодые семьи. Если, конечно, ваш дедушка не Кристиан Барнард.  Альянс ужасный: врач-инженер. Брак не сулил никаких шуб, бриллиантов и лимузинов, что обыватель обычно ассоциирует с достатком.  Я уже не говорю о джакузи! После, уж,  пошла-а масть. Супруг  теперь ковал металл за границей, часто отлучался в разные  Латинские Америки, с которыми торговал за валюту удмуртскими  сосновыми, пихтовыми и лиственничными бревнами.

Через пару лет после замужества Танюшка понесла. Всю беременность ее тошнило и рвало. Мальчик родился с врожденным сходящимся косоглазием.

Люди со сходящимся косоглазием,  по-крайней мере, производят впечатление натур в чем-то сосредоточенных, или самоуглубленных, что не может не вызывать уважения, или, хотя бы интереса к ним. Расходящееся же косоглазие никогда не говорит о ширине кругозора человека, напротив, эти люди выглядят рассеянными и потерянными.

Очень мамочка переживала из-за раскосых  глазок беби.  Возила по клиникам, и, даже, когда появились средства,  за границу. Как нередко случается, прогнозы и советы докторов, как местных,  так и закордонных, были разнонаправлены, и  разнооптимистичны. Потом, одна чрезвычайно древняя, совсем, уж, из «бывших», старушка-глазница, надоумила Танюшку не метаться, а обождать полового созревания мальчика, в надежде,  что половые гормоны поставят глазки ребенка в нужном направлении. Последнее утверждение, и,  правда, я нахожу весьма остроумным. Видимо, подернутая мхом и лишайниками докторица  решила, что,  пошел гормон – глаза в разбег! Разбег сходящихся у переносицы глаз и есть их нормальное положение.

Но таковская была натура Танюшкина, что просто, безо всякого беспокойства, она жизни своей не представляла. Не жила – существовала.  Производятся на свет подобные люди, что ни себе, ни окружающим не позволяют расслабиться. Покой и релаксация у них всегда сопровождаются чувством вины. Коли нет предметов беспокоящих снаружи, нужно найти предмет озабоченности в себе.  А еще лучше – стать этим предметом. Завязав париться по поводу  косовзорого  сынишки, в ожидании пубертата,  стала она приглядываться к себе. В зеркале. И с каждым днем все меньше и меньше себе нравилась. И, правда, ни беременность, ни роды не красят женщину. Дудки! Тетки становятся страшными и не похожими на самих себя. У кого волосы выпадают, у кого зубы шатаются. Целлюлит, стрии гравидарум, опять же… Беременные бабы похожи, извините,  на покойников.

Танюшка растолстела. Да и супруг, каждый раз возвращаясь из заокеанских командировок, не  торопился оказывать ей знаки сексуального почтения. Оказывал, конечно, но вяло, будто налог-оброк с пениса платил. Зато – честно, и регулярно, как пионер. Два-три раза в месяц. «Что за дела»?- подумала наша героиня, и решила похудеть. Причем резко. «Муж наш разлюбезный будет через месяц, за месяц  стану я  опять стройной и изящной, и мой аргентинский супруг, по-приезде, устроит мне настоящую сексуальную выволочку, как в латинском сериале, что показывают по ночам»!

Она гляделась в зеркало, вспоминала,  какие секс-дадаизмы  в первые послесвадебные месяцы супруг устраивал ей в прихожей, ванной и, даже, не поверите, на лоджии, неожиданно напав из засады. Только в ванную стоит наклониться, бельишко нехитрое  прополоскать, этот, уж тут, как тут! Да мало ли дел можно делать  в наклон?  Проходит мимо,  случайно будто. И такая рабская поза жены порождает мозговой  сигнал к совокуплению. И никакие возраженья не принимаются! И невдомек ему, что течение реки белье уносит. Или соберется, вот,  Танечка полы помыть. Наклонится  с тряпочкой, супруг опять тут  -  заправляет свою эрекцию в Танюшу, как положено и как не положено. Визг и писк такой стоит, что соседи стучат по батарее, а как-то  даже ментов вызвали.  Коллегиально решили, что к молодоженам проник какой-то убивец-тать.

Боже, они даже не закрывали штор! Их, молодых, красивых, сильных, бедных, похотливых, пуще секса заводил тот факт, что какой-нибудь дряблый  дед, иль утомленный  порнухой школьник, из дома напротив,  наблюдают сквозь  бинокль,  пытаясь утолить голод одиночества, столь типичный именно для стариков и юных онанистов.  Таня и Ваня были так счастливы, что готовы  были демонстрировать всему миру,  как  их невменяемые тела  заключают друг друга в неистовые тиски-объятия,  киношно и неистово удовлетворяют  молодую ненасыть.   Потом, накушавшись, расслабленные, потные и пахучие, как сосновые шишки, выпадают из контекста страсти. Ваня вкусно курит прямо на месте преступления, а Таня прячет свою маленькую, аккуратно коротко подстриженную головку, а-ля Шинед О’Конор, во влажную подмышку своего витязя, и чувствует себя тропической птичкой в мокром гнездышке. Дым сигарет смешивается с Ванькиной подмышкой и Танюшка снова голодна. Не торопись, подруга! Дай парню   хотя бы докурить.

Потом они моются в маленькой ванной в ржавых потеках. Без кафеля и с протекающим шлангом.  С брызгами зубной пасты на зеркале. Со вспученной масляной краской на стенах и гудящими, как Домский орган, трубами.  Наша Танюшка, и тут, умудряется соблазнить своего милого намыленного супруга, различными хитромудрыми способами. Ну? Напрягите фантазию-то! Под завистливое змеиное шипение старого доброго душа, из которого поочередно льется то холодная, то горячая вода, но никогда – теплая. Кафель и джакузи будут после.

Зеркальце, в отличие от собрата в известной сказке, не говорило  хозяйке гадостей напрямую. Это зеркало было конструктивней. Видимо, учитывая опыт предшественника, опасалось за свою целостность. Критиковало умеренно, не вызывая во владелице нарциссических кризов. Зеркалу удивительно было, отчего теперь эта, в-общем, все еще красивая женщина, когда никого нет дома, раздевается донага, и, довольно длительное время демонстрирует ему свои прелести и недостатки. Иногда вяло, мастурбирует, жалко постанывая –  постанывая больше для самовозбуждения, чем от удовольствия. Впрочем, о чем думает зеркало, когда вы разглядываете себя в нем, никому не интересно. А зря! Оно может и отомстить за такое отсутствие внимания  к его отражательной способности.

Ванюшка был в Буэнос-блядь-Айресе. Танюшка подсела на диету. Практически ничего не кушивала. Варила глазастому шестилетнему сыночку какие-то каши из дурацких пакетиков, делала себе клизмы, пила аптечную минералку. Пошатывало. Этой ночью приснилось ей ванильно-шоколадное мороженое, которое она, прежде, на дух не выносила. Проснувшись, так страстно возжелала она мороженого, что если б пришлось выбирать между сексом с неожиданно явившимся из командировки Иваном, и пломбиром, то она, безусловно, предпочла бы пломбир. Од-ноз-нач-но. «Солдата на генерала не меняют», А «часы на трусы»!

После работы Татьяна зашла в супермаркет, купить кой-чего. Обиженное зеркало тут же подставило пред очи ее огромный стеклянный ларь с мороженым. Вспомнив о распылившемся за день сновидении и  утреннем, плохо одолимом возжелании морозного десерта, она купила четыре килограммовых упаковки «сундучка Нестле», он наиболее походил на то, что ей явлено было сновидением. Ей самой невдомек было, для чего она это сделала. Нет, в голове, вероятно, было объяснение, типа, «впрок». Пришла она домой, покормила чадо какой-то теплой размазней. И села за телевизор, положив себе в тарелочку несколько ложечек шоколадного мороженого. Ах, что это был за кайф! Решено было повторить. И снова мороженое оказало на Танечку, прямо-таки психотропное действие. Она никогда не принимала наркотиков, но предполагала, что они производят  с человеком что-то подобное. Незаметно для самой себя, она сожрала два «сундука». Из четырех. Два кило сладкого льда вначале заморозили все нутро её. Органы живота и  брюшина покрылись инеем. Если б с помощью лапароскопа в тот момент вы заглянули в танечкин живот, то вас бы впечатлило ледяное безмолвие обычно говорливого и журчащего кишечника. Петли кишок, не сплетничали друг с другом, как прежде, но неподвижно искрились снежинками и слепили  исследователя, как ювелирные змейки, усыпанные сваровскими кристаллами.

Но потом «сундучки» начали проситься назад, и Танюша приняла нелегкое решение о рвоте. Профузный блев принес  Танечке облегчение, но она очень замерзла и подошла к мужнину бару, достала бутылочку какого-то там «ХО» и выпила залпом полстакана. Пару раз навестив унитаз («Вновь я посетил»…), и, прильнув  к его белому, прохладному и такому манящему фаянсу  не жопой,  но щекой, дама отрубилась прямо в сортире, где и обнаружила сама себя полчаса спустя. Ее теребил  сын, с раскосыми, но умными глазами…  На ребенка она, собравшись с силами, накричала. Одиннадцать вечера – а он не спит!

Косоглазенький Илья был сын-одиночка. Есть матери-одиночки, есть такие отцы. У них, взрослых одиночек, ущербность и жертвенность закреплена в основном законе – Конституции. Им, за их одиночество, кое-что от государства причитается. Убогость детей-одиночек, законом не оговаривается, и обусловлена тем, что их родители гораздо инфантильней самих детей. Они требуют от ребенка покровительства и понимания того, что ребенок-то, в целом, нужен только для этого.

Отработав кое-как следующий день, голодная и пустая героиня наша вернулась домой, за что-то там (говорю же – была голодная) поколотила Илюшу-косоглазку: а, да, он отказывался четвертый день подряд есть на ужин пшенную кашу «быстрофф» с сушеной клюквой. Можно подумать, что в детском саду им  готовят фрикасе! Окончательно расстроившись, она повторила вчерашний эксперимент с мороженным и коньячком. Раскосый сынуля, проснувшись в детской от страшных рвотных конвульсий  мамки, напоминавший смех гиен, уж, не стал выяснять, что она делает в сортире в тот час, когда обычные люди в лучшем случае спят.  Беспокоить мамочку вторично, после вчерашнего мата и подзатыльника, нанесенного прямо из-за унитаза – все равно, что дразнить белого носорога, вымирающего, потому злого, – никакому нормальному дитяте не придет в голову. Илюша повернулся на правый бочок, натянул на себя одеялко и засопел.  Именно из таких детей получаются отличные чиновники!

Не думайте, что Таня окончательно тронулась. Не думайте, что она не боролась со своей навязчивостью. На ужин – ребенку высушенная магазинная каша или корнфлейкс с 1% молочком, себе «сундочок «Нестле» – коньяк – блев. Супруг, как любой деловитый человек, склонный к экономии, вернулся из теплых стран лишь к концу второго месяца – бизнес есть бизнес,  хотел порадовать жену, ну, хоть не калейдоскопическим сексом, так   роскошной шубой,  увидел, что зря потратился. В эту шубу теперь могли войти, как минимум, три Танечки, как максимум – четыре с половиной. И потом, какой калейдоскопический амур на седьмой год супружества? Калейдоскоп в седьмой год совместной жизни  сгодится только разве в качестве фаллоимитатора. Осторожно. Стекла могут повредить  гениталии.

Иван потерялся в замешательстве! Жена шатается от слабости. Виду самого непрезентабельного. Рак? Туберкулез? Начались шатания по врачам. Но не от слабости, а с целью определения причин шатания и разброда в виде навязчивого потребления мороженого и коньяку. Самыя страшныя болезни, впрочем, исключили не скоро, но по исключении-таки порекомендовали обратиться к психиатрам. Таков первый круг ада. Сперва вас отымеют все узкие специалисты, потом – все широкие, потом – «вот такой ширины, вот такой вышины», потом все равно отправят к психиатрам. Не лучше ли сразу к психиатрам? Экономия налицо!

Психиатры же, в свою очередь, пообещали Танюшку откормить, а после выпустить с диагнозом истерической анорексии. Объяснили, впрочем, честно, что дело это безнадежное, и что никто и никогда ее не вылечит.  Танюша к психиатрам не хотела, Танюша хотела жить, но потихоньку угасала. Таня с Ваней обошли всех городских психологов и психотерапевтов, не тем на ночь будут помянуты! Не брезговали и спецами по связям с нечистой силой. Ходили и к ведьмам, и к ведьмакам, которые, конечно, нынче так себя не величают, но позицируют, как модераторов меж поту- и посю-сторонними мирами. Пробовали пиявок, не гнушались гипнозу – ничего не помогало. Все оставалось, как прежде.

Голодавшая днем Танюша, возвращаясь со службы, затоваривалась мороженым и коньяком. Впрочем, хвала Всевышнему, перешла на пойло кизлярского винзавода № 9.  При таких ее аппетитах на французский,  чрез некоторое время она и беднягу Абрамовича могла бы по миру пустить. Слыханное ли дело, бутылка за насколько тысяч на пару-тройку дней! Ваня человек был не жадный. И зарабатывал неплохо. Но, если б, дорогой бренди шел на пользу – вопросов нет. Чего не сделаешь ради милой и, единственной, к тому же, супруги? Но коньяк поглощался вперемежку с мороженым, а после – варварски выблевывался в пылу аноректического угара. В унитаз! Тем более,  все искушенные и не очень искушенные в медицине доктора уверяли Ивана, что супруге осталось не шибко долго. Тем более, зачем тратить деньги на хороший дринк? Какая разница, чем засорять унитазец? Французским или кизлярским? Представляете, вопрос официанта: «Чем сегодня блевать будете»?

После некоторых уговоров Танюха согласилась на отечественное пойло. К тому же, ее собственной нищенской зарплаты кардиолога-аритмолога  при таких темпах потребления хватило бы лишь на ящик пива местного розлива, кстати, кто не знает, на редкость пакостного, как и все отечественное пойло.

В тот самый судьбоносный переходный период от одного сорта коньяку к другому они и попали в поле моего видения. Повторяю, они прошли всех, кого можно. Их отымели все, у кого есть имение. Настригли с них купонов. Я – остался на десерт. Как всегда. Что-то вроде тирамису. Который съедят, но все равно выблюют. Последняя надежда. Таня позвонила. Сказала, что больна анорексией. Я ответил, что анорексию не лечим. Всё лечим. За анорексию – не беремся. Зачем разводить кладбище в пределах собственного офиса? Последнюю фразу я, конечно, не озвучил. Но это был основной мотив отказа. Не перспективность клиента – всегда основной мотив отказа. Как приятно помочь человеку, который того заслуживает. Всем хорошо. Тот, кому ты помог, приведет к тебе еще страждущего народу армаду целую. А безнадежный человечишко? Что его проку лечить? Пусть он, хоть всё золото мира к ногам твоим обещает свалить. Не покупаюсь! Фрейдисты не продаются! Вкладывать себя в безнадёгу,  в сирого-убогого, которому эта сирость и убогость слаще «Нестле», опасно, точно также, как из жалости жениться на даме, которую никто не берет, из-за  интенсивного храпа во сне  и пукания в момент оргазма.

С той же неистовостью, фанатизмом, методичностью и егозливостью, какой  уничтожала она самою себя, Танюшка решила-таки, любой ценой добиться моей аудиенции. Так и сказала себе: «Бля буду»! И была такова. Слово сдержала. Применила обаяние, била на жалость, взывала к христианским чувствам. Попросила об этом свою начальницу-заведующую. А заведующей этой я был должен. Пьем мы с Ленусиком вместе. Это обязывает. «Ладно, – говорю доктору Гусевой, – пущай завтра приходит, даже денег я с нее не возьму, больно надо. Пошлю в вежливой форме».

Пообещать-то пообещал, но «в живую» я и,  правда,  за 25 лет работенки аноректичек в упор не видывал. Не приходилось. Бог упас. Упасал. Только ту, на кладбище. Ну, люди в гробу – абсолютно безопасны и не зловредны. А эта – на работу как-то ходит. При весе – 34 кг. При росте – 175.

Лег я накануне поспать и не могу заснуть. Все боюсь, как бы мне при ней, этой дотошной (в прямом и переносном смыслах) истеричке, рожу удивленную не скорчить. Чтобы не поняла она, что я  боюсь её. Что, мол, не таких видели, нас не напугать никакой худобой! У меня, меж прочим,  один пациент даже маму с папой съел! Стану я переживать из-за ваших копчёных ребрышек! Что-то в ту ночь неважнецкая у меня была туса  с Морфеем, и проснулся я  более понурым, чем лег.

Ма-ма. Род-на-я… все оказалось еще хуже, чем представлялося мне в минуты и часы ночной маеты. Ноктюрнчик! Вы – сядьте. Теперь, уж я вам подробнейше опишу ее величество анорексию.

Она позвонила в дверь. Я с ужасом потащил себя  открывать эту дверь. Я почувствовал необыкновенную тяжесть в веках. Глаза просто закрывались, а веки сделалися свинцовыми, как рекомендуют на релаксационных тренингах всякие пиздуны  от психологии. Хотя нет, не свинцовыми, а, как раз, ртутными. Жидкими и тяжелыми. Как Вий, я воскликнул про себя: «Вампиры, вурдалаки, поднимите мне веки»! Нечисть подсуетилась и векам полегчало. При открытии двери и глаз на порожке моего дома обнаружилось существо. Ой… Казалось – без пола, без возраста, без цвета и без запаха. Человечек. В одежде, правда, доминировал нарочито дурашливый стиль, навеянный, пожалуй, ранним Готье, с его любовью к контрапункту. Ансамбль являл  короткое красное пальто «букле» с широченными плечами, джинсы-варенки зеленоватого оттенка,  огромный дурацкий берет фиолетового бархату «а-ля да Винчи» и маленькие кукольные белые тапочки-кроссовки. Весь этот балаганный прикид прикрывал кожу пергаментного вида, что натянута на костную арматуру. Я вспомнил покойницу. Ту самую, фиксированную мной   в восьмидесятые,  при прохождении службы  в хохряковском батальоне  Танатоса.

«Это» прошло в прихожую. Сняло перчатки. В руках было что-то от птичьих коготков. И жуткий черный лак на длиннющих ногтях. Я понимал, что она следит за моей реакцией. Я следил за тем, как она следит за моей реакцией. Одновременно я следил за собой, чтобы она не поняла, что слежу за собой и за ее реакцией. Это создавало ненужный напряг, который превращался при некотором с моей стороны усердии,  в псевдо-расслабленную любезность с легкими порханиями и пританцовкой. Я долго стягивал с нее пальто. Она, руками, ребрышками и всякими второстепенными косточками, как веточками, зацеплялась за все складки своей одежды и процесс раздевания зависал. Нужно было просто вытряхнуть ее из этого жуткого балахона. Как пыль. Как прах.

Потом был пушыстый розовый свитер из странной пряжи, что тотчас дважды увеличился габаритами, как само разворачивающаяся конструкция, типа солнечной батареи,  избавившись из под власти пальта. Сверху розовой конструкции – эта мордочка с плаксивым, как у Пьеро, выражением, гантелеобразная головка,  на короткой, почти куриной шейке, с куриными же пупырышками. Как ни странно, этот объемный свитер не только не скрадывал острые углы Танечкиного телосложения, но, напротив, показывал всю вычурность и безысходность ее существования. Ручки…ножки…а, да – причесочка, тоже,  мальчишечья. Что еще? А! Глаза! Глаза были как две огромные блестящие маслины.

«Оно» с покорностью проследовало в мой знаменитый кабинет. Село на краешек дивана.

Нет, ребята, смотреть на это было решительно невозможно. И снова почувствовал я себя свинцововеким Вием.

(продолжение следует).

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

Как я пропустил этот фильм? “Чтец” (“Reader”). Очень хороший фильм. Навевающий. Обескураживающий. О нем хочется поговорить с кем-нибудь умным. Почему бы не с вами? Меня давно, уж, волнует вопрос, в какой степени люди, с которыми я общаюсь, дружу, сплю и пью, “перепрограммируют” меня. Насколько они своими комплексами участвуют в моей судьбе. Ну, мама с папой, понятно. Их не выбирают. Нравятся – не нравятся. Какие не есть, а все ж родня! А остальные “другие”? Каков регистр моей  свободы и в какой мере мои комплексы заставляют меня пить, спать-есть, дружить-общаться именно с этими “другими”?

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

Выйти из себя несложно. Сверхзадача – вернуться назад! Представляешь: в магазине, где я обычно покупаю пакеты для мусора, не оказалось нужного товару. Милы мне  пакеты кремового цвета с запахом резеды. Но сегодня их нет. И завтра тоже не предвидится. «Не подвезли»! Я в отчаянии. Ужасная жизнь! Да, что ж это за страна такая, где пакета нужного цвета и запаха купить невозможно! Продавец пытается успокоить мои взъерошенные нервишки. Предлагает красные пакеты с клубничным выхлопом, или черные с запахом пластмассы. До чего страну довели, блядюки!

По-правде (в-натуре), припечатали  меня не заёбы местной торговой логистики. А Надькин звонок. Перед сном. Знает, аффца курдючная, как настроение испортить и превратить его расстроенность. А расстраиваться не хочется. Свою жизнь так организую, чтобы меньше всякой нервотрепки. И знаете,  получается. До бальзаковского возраста все как-то  было нервно-неровно. Поверхностный анализ выявил, что маюсь я по одной-единственной причине: недобрые люди тащат меня в мир абсурда. Своего абсурда. Абсурда вообще. Я же позволяю им. Не всегда вовремя доходит, во что вовлекаюсь. Засасывает. Спохватишься – и уже по самые яйца  в болотной жиже. Замечтаешься – и уже лягушки в рот лезут на перепихон. Нашли место для ебли! Зеленые сопливые бородавки.

Как только прекратил иррациональное коммуницирование – жить стало легче, жить стало веселей. Недобрые обиделись, а как же?  Ну и хуй на них! Фрейдист я преданный. И помню формулировочку Учителя. Удовольствие – состояние равновесное и низкоэнергетичное. Неудовольствие – напротив. Итак, позвонила эта баранина.

Надька. Надю-юха. Надежда Михална. Кликуха – «нокиа». Именем полярного писдца переименована из-за гиперсоциального своего поведения. Гиперсоциальность характерна для всех алкашей во внезапойный период. Надия – connecting peoples. Раньше была вхожа в лучшие дома города. Очень неожиданно для этих домов начала бухать. Даже напиваться. Даже в гостях. Особенно в гостях. Тем более – в гостях.

Сидит, бывало, за столом, с видом  неприступным, непристойным и нецензурным. То салатом крабовым плюется. То красной икры на белоснежную футболку намажет и размажет. То – сквернословит. Пристает к женатым мужикам. Преимущественно к женатым. Всё норовит  к ним в штаны проникнуть во время танцев. Диверсантка! Не понимает, каракатица, что танцуют-то с ней из жалости. В ухо Лехе однажды засунула креветку. В панцире. Мне в трусы  запихнула  эклер. С кремом и шоколадной глазурью. Засунула и растоптала там. Мы сидели  рядом за столом. Мне все сочувствовали. Смотрели, как на человека, который после неудачного суицида первый день вышел на работу. С обожанием и сочувствием. Но никто не помог с восстановлением справедливости. Потому я долго в ванной возился с содержимым трусов. Очень долго. Глазурь проникла даже в ………… Сами трусы пришлось выбросить. Хорошие трусы, итальянские. Пока я принимал ванну, все напились. По окончании водных процедур никто меня уже не рад был видеть. Публика напилась «в сисю».

Фруктовым ножом Надька, из ревности, одинажды чуть не убила своего мужа – засадила, сучара,  меж ребер на кузининых именинах. То есть почти убила. Из ревности. Массивное кровотечение. Пневмоторакс. Открытый. Ранение легкого. Толя синий. О помощи не просил. Хватал воздух ртом, как карп в магазине «Океан». И был я весь в крови. Больше потерпевшего. Весь пропитался его кровью. До трусов и носков. Почему так не везет моим трусам? Волоски на ногах к джинсам прилипли. Даже во рту был печеночный привкус кровушки невинно порезанного.  Четвертой группы. Резус отрицательной. Толя – дефицитный универсал! Но я не поэтому его жить оставил. Толя – хороший парень. Работает настройщиком роялей. Спасать – мой долг. Долг – потому, что я это умею. Умею – потому, что пять лет отработал на «скорой». Почему так долго? Потому, что сначала мне спасать нравилось. Потом разонравилось. И давление скакать начало. Не атмосферное. Артериальное. Не чье-то. Мое.

Пока «скорую» ждали, мой палец в ране Таляна затычкой был. Даже что-то сексуальное в этом было. Напоминало «Ивана Грозного, убивающего своего сына», только наоборот. «Иван Грозный, спасающий своего сына». Символизм убийства в том состоял, что Надька вагину меж ребер мужику проделала. В боку. «Пи…да  на стороне»! И еще, чтоб, он, мужик, на шкуре своей прочувствовал, как женщиной быть нелегко.  А вагину эту потом я  собой заткнул. Вставил, в-общем, поглубже, Таляну. Даже ноготь пополам разъехался. Типа, трахнул,  приятеля, и не совсем символически. Достань я палец – и все рояли города останутся ненастроенными. Забренчат мерзко, как в салунах Дикого Запада. Будто и не благородные это “Стэйнвеи”, “Блутманы”, “Августы Форстеры” и “Ямахи”, а наскоро склепанные фортеплясики ижевской фабрики пианино.

Когда приехала скорая, врач сначала мне помощь оказывать кинулся. Подумал, что  меня порешили. Такой я окровавленный был. Я-же просто был затычкой, тампоном в Толькиной груди. А он, между прочим гепатитом болел. Я все равно заткнул. Толя выжил. Я выбросил одежду. Я – единственный в компании врачей могу оказать неотложную помощь. Остальные  не способны даже  на внутривенные инъекции. Возможно, именно поэтому меня зовут выпить. Собеседник-то я неприятный. Ершистый, когда выпимши. Противный я.

Надьке ничего не было. Мы все на Библии перед следаком поклялись, что Толик сам на ножик напоролся. Менты реквизировали ножик, как орудие недоубийства. До сих пор не отдали. Сидят, наверное, во время дежурства в полицейском участке, личи и маракуйю  измельчают для фруктового салата. Ментам витамины необходимы, как и всем.

Толя с Надей развелись. Надя стала пить еще больше. Закодировалась. Не пьет уже четыре года. Никто ее не приглашает. Никто не трахает. Но она все звонит. Не забывает ничьих дней рождения и похорон. Сообщает все новости. Даже  мне обо мне. Надя – кладезь информации. Потому – «нокиа».

Звонит. Сообщает, что мой лучший друг (и наш общий)  вчера загремел в сосудистое отделение тысяче-коечной больницы с гипертоническим кризом. 300/140 – круто? Сосуды такой напряг не выдержали и в одном месте лопнули. Геморрагический инсульт. Кровоизлияние в мозжечок. Редкая локализация апоплексии. Опасная. Там подле – продолговатый мозг. В продолговатом мозге (не мозгу!) жизненно важные центры. Дыхательный. Сосудодвигательный. Икоты. Если кровоизлияние туда перекинется…мне его будет очень не хватать.

Мой друг – отличный врач. Он – супер врач. Но он – толстый. Очень толстый. Толще меня в два раза. И в два раза ниже. Шучу! В полтора. Когда мы появились с ним  в клетчатых китайских «семейках»-шотландках на исландском курорте «Блу Лагун», тощенькие-субтильненьгие европейцы, пытавшиеся излечить немочь свою  ресурсами матушки Геи, рассматривали нас с неподдельным и демонстративным интересом. Вместо смущения и комплексования, мы нарочито ощутили собственное превосходство. Толстосытые, волосотелые, лысоголовые! Вот-вот – гренландские тюлени!  Мы ж не жрали, как они, на завтрак, гнусной сиреневой тюри из мюсли с обезжиренным черничным йогуртом. Не пили кофе без кофеина (бред!) с обезжиренными сливками (обезжиренные сливки – шизофрения!) и сахарозаменителем (это – вообще отдельная нозология). Не-ет. Мы завтракали очень харашо-о. Завтрак был включен в стоимость нашего проживания в отеле. Отрывались!

Ах, что это были за заф-фтраки! Именно заф-фтраки, а не брэкфэсты! Мюсли, похожие на сушеное кошачье дерьмо, как  и спермоподобного вида кефирчики,  широко представлены и в наших территориальных водах. А вот такой жирной семги, свежевыловленного палтуса, северных лобстеров и крабов, мы отродяся не видывали и не ёдывали! Я, уж, не говорю о знаменитейших  исландских селедках, каждая размером со среднюю  кошку. Ту самую, из сушеного дерьма которой делают мюсли. Ах, как исландцы селёдочек  солят! И в разных рассолах и разных соусах! Жир так и течет! А копченый барашек? В-общем, мы с Лехой каждый завтрак, в течение 12 дней, проведенных в Рейкьявике, превращали в пир. В эпикурейскую мистерию! Иноземцы уж тогда глядели на нас косо: конечно завидовали. Завидовали нашей любви к жизни! К себе – милым свинкам! Вы уже дотункали, что нас с Лехой объединяет гедоническое мировосприятие? Я – скорее Чичиков. Леха – Собакевич. И мы оба ненавидим Плюшкиных.

Эта суковидная Надька, вчера, перед моим отходом в морфиевы чертоги, сообщила, причем, с  траурным ехидством,  что мой Леха, мой друган и подельничек,  подыхает в реанимации РКБ. Он так любил жизнь! Он был…

Я, что, хороню его заранее? Прежде времени? Да. И это очень удобно. Похоронить дружка, пока он не умер. Списать со счетов. Считать, что он умер, пока он не умер. Не так горестно потом. Полголовы думает, что его нет. Вторая полголова знает, что он есть. Если он выздоровеет – бывают же чудеса – хорошо. Вроде, как воскресение! Если сдохнет –  тысячи людей ежедневно так по-свински поступают с близкими – тоже ничего, я уже его оплакал и похоронил заранее. То есть все только еще скорбят, а я свое отскорбел и тихонечко себе привык жить без него. Вышел из отношений  с минимальными потерями. Ой, только не говори мне, что я – моральный урод. Тогда – все моральные уроды. Чудовища. Признайся честно, когда ты чуешь, что кому-то из твоих  близких-друзей-знакомых пришел кирдык, то есть, еще не пришел, но вот-вот придет, и все на это намекает, и знаки всякие появляются, ты же тоже их заранее хоронишь. Все  мысленно представляя-а-ешь. Как это будет. И коришь себя: «Блядь, – говорите себе, – и чо-ит, я так сильно прикипел к нему? Не дай, бог, подохнет, рыдать придется, расстраиваться. На какое-то время придется выйти из строя»! Хоронить заранее удобно, ибо не все уходящие достойны того, чтоб из-за них  переживать. С течением времени это становится все очевиднее. «И чего рыдал-на могилку кидался? Очень даже неплохо живется и без покойничка. Аппетит хороший. Секс удовлетворительный. Работа в радость». Или даже такие мысли приходят: а-вот, не было бы его (её) вообще в моей жизни, как бы все сложилось?

Вот я и решил начать скорбить, пока Леша жив, по-нарошку, играть в скорбь, что ли?

Звонит поутру одна знакомая, не Надька, но та еще,  пи….да на цыпочках .

- Что же вы, Григорий Валерьич, – в трубу, как ветер, с укором,  завывает, – кореша своего бросили в трудный момент? Не хотите ли навестить его? Мы сейчас с Женей (это муж)  посетить его собираемся…

- А  я-то что там делать буду? – спрашиваю, – не невролог я,  и не нейрохирург…

- Вы же – психотерапевт. Поддержать приятеля надобно…

- Нет-нет, – говорю, – поезжайте-поезжайте, можешь в качестве поддержки  умирающему минет сделать, ему не так противно будет подыхать…

Прежде учтивая, она трубочку бросает в сердцах!

Очень  доволен я остался своим язычком  гадким. Кровоизлияние в мозжечок – дело, ведь такое: выживет, так выживет, а поправится, так их без меня поправится. Обождал еще дня три. Делами всякими занимался. Пациентов консультировал. Весна – вы же помните, для человека моих склонностей – дело наживное. Но скорбеть не забывал. Как выдастся минутка свободная, загрущу, бывало, как подумаю, что Леша лежит там, увитый, будто плющом кладбищенским,  трубочками с цветными жидкостями. Под капельницами. А капельницы – апрель-апрелем, кап-кап-кап, грустненько, так, и скудненько, капельками оплакивают негероический уход другана моего единственнаго. Я грущу – капельницы – плачут. Мне не до слез – у меня интересная жизнь, захватывающая работа.

Вечером третёго дня, эта, которая трубу бросила, опять звонит, и, будто, не обиделась, снова в «ай-фон» беленький свой плюётся:

- Были мы с Женей у Алексея Юрьича. Перевели его доктора из реанимации  в палату. Слабенький он. Надо бы его в клинику швейцарскую отправить. В палате у него четыре человека. Один в коме. Два с инсультами. На верхнем этаже ремонт идет.  Отделение для ВИП – персон забабацать решили. Евроремонт. Обойные молотки с утра до вечера долдонят. Чувствуешь себя, как внутри стиральной машины,  во время центрифугирования.

Выслушал я её тираду призывную и отвечаю:

- А ты как хотела, чтобы элита местная, чтоб эти хуи великие, с рабочим классом и трудовым крестьянством, и с вами, недобизнесменами,  в одной палаточке, как геологи, какие-нибудь, ютилась, здоровье свое подорванное восстанавливая? Берут, суки,  взятки – нервничают. Дают – тем более нервничают. Нервная, у них жизнь, понимаешь? Я – что? Народец проконсультировал, денежку получил, ну, устал – и на боковую. Сном праведника. Хер разбудишь. А чиновники и бизнесмены крупнопошибные разве спят? Не сон у них  – хуета. Вот у меня один лечится. В горздраве местном кует металл благородный  на тендерах по закупке всяких томографов-маммографов. То ему мерещится, что телефоны прослушиваются. То машина какая-нибудь, вида подозрительнаго под окнами коттеджа, который день хищненько затаилась. Он, сквозь занавесь прозрачную, натурального шелку-с золотыми дракончиками,  все выходные на улицу выглядывает. Уж, два месяца ко мне на сеансы  ходит, а мы разрулить не можем, паранойя у него, или,  в самом деле, он под замес попал.

Вот и решили они себе отделение отгрохать – не с палатками, а с палатами боярскими. И, чтоб, всякие пальмы в кадочках на этаже, лианки экзотические, и рыбки в аквариумах. Чтоб врачи им жопы добела вылизывали и медсестрчка каждая, словно гурия кроткая, как на подбор – и по росту и по комплекции – ей-ей Клавдея, блять,  Шифер-Металлочерепица! И, чтоб сестричка-лисичка, в нужный момент подмахнула-разгрузила сексуально. И это – не блядством  называется, а реабилитацией «по-полной». Им, элитным подразделениям опричнины путинской, надо дыры  корпусе подлатать, восстановиться, чтобы с утроенной силой из казны пиздить. Оттого и шум там сверху.иКакая, вы, милая, непонятливая…

- Да понимаю я всё, – парирует злобно собеседница подмену мной довода, – и предлагаю его в частную клинику альпийскую пристроить… Он – полреспублики лечит, а вот, случилась с ним беда и помочь некому…

- Ой,  ты-ну ты, святая простота! Да откуда ж денег-то взять? У него, я чаю, ловэ-то не водится. И что с того, что он всех лечит? Такая ж голытьба, как и я, блин… Цены там на медуслуги – ого-го! Одна киса, родственница, да, беременная к тому же,  в горы австрийские поехала. На Рождество. Там в горах с нею выкидыш случился. Она – к врачу. Он, на кой-то хуй УЗИ назначил – 450 евро! Зачем при самопроизвольном аборте УЗИ – ума не приложу! Тама – тоже халтура! Только повысокопошибнее. И дороже. Экология, да, лучше.   Какая Швейцария? Тут все гораздо проще: захочет жить – поправится, не захочет – и альпийский воздух ему не впрок.

Она снова отключилась.

Прошло еще два дня. А я все скорблю. А народ-то все мне знакомый трезвонит. Одна врачиха местная, аж, из экзотическй страны обозначается. Я и не знал, что она за границею. Звонит и говорит:

- Перезвони мне срочно, у меня бабло на мобиле кончается…

Перезваниваю.

- Ты, Валерич, отчего ничего не делаешь?

- Как, – возмущаюсь, – ничего не делаю? Я, между прочим, статью про контрацептивы пердоральные пишу за сто баксов для одного Интернет-портала и суп варю из деревенской курочки-небройлера.

- Курочки…У тебя, блядь, кореш курвится. Мне Ирка – жена его звонила. Дела-то плохи. Я сейчас в Израиле…

Почему-то она про Израиль только на  пятой минуте разговора обмолвилась. На бабки подсадила! Пытаюсь возмутиться, а она, кардиологиня эта, слова вставить не дает!

- …в Изра-аиле?

- Да! Я, уж, в Храме гроба Господня молилась и в стену плача записки засовывала, а ты, сидишь там, В Ижевске, хернёю маешься. Срочно звони в РКБ, ищи знакомых, построй там всех! К нему, уж, второй день никто не подходит!

Я-таки,  выуживаю в ее трескотне паузу в 25 мс, и вставляю:

- Знаешь, Лен, если честно – это мне не интересно. Заболел? Тут выбор у него узенький, но есть. Поправится – не поправится. Вот, если б узнал я, что нашего Алексея Юрьевича взяли консультантом по кинезиологии в какую-нибудь западную клинику – дело другое. Тут бы меня всего от любопытства и зависти так схуерёбило, так бы плющить начало! Я сразу же б проснулся. Как сука полицейская вынюхивать начал бы следы его, по которым мне туда пробраться можно было б. А заболел – велика заслуга пред Отечеством! Это каждый может. Плевое дело! «Не подходят к нему»? А он, когда заболеть собирался, забыл, что ли, невзначай, где он живет, в какой стране, ёб-таить? Он, что, не знал, что  врачей, после 90-го года выпуска близко к себе подпускать нельзя? Что в стране культуральный кризис? Что всё, пиздец России! Деградация! Вот, пусть, полежит там, узнает, как сдаваться полуумным эскулапам.

Говорю все это, и сам удивляюсь, как из разверстых уст моих срываются такие гадости?

- Урод! – выстреливает она в мою сторону со стороны дружественного нам Иерусалима. И затихает.

На телефоне был минусовый баланс.

Я – урод? Э! Погоди. Я, наверное, как-то должен обозначить свою позицию? Нет? Ты на чьей стороне? На моей? Нет? Против? Тогда обосную.

Я много статей написал подробных,  внятных, и не очень,  и о здоровье, и о болезнях. Если внимательно читал,  в-сердцах, навалянное мной за два года бложения, то непременно должен согласиться с моей, в-общем-то,  не очень оригинальной конструкцией.

Лейтмотивчик написанного, сводится вот к чему: если ты – естественно отборный импотент, и, в силу этого, не способен никак помочь мамке-эволюции творить ее благое дело по улучшению людской породы, то, по-крайней мере, не мешай ей! Мы все – в программе. Помощь в этом процессе – индивидуация и индивидуализация. Или нет – есть хорошее русское слово – самобытность. Проявляйся не так, как другие. Будь собой, а не другим. Как только начинается отождествление с женой, детьми, партией, сектой, народом, человечеством – тебе кирдык! Ты – фарш. Отождествись лучше с деревцем, что вырастет на твоей, в-целом, никому не нужной, кроме этого деревца, могилке.

Болезни – ловушки. Тест на профпригодность. Профессия? Жизнь. Болезни – показатель слияния, тождественности группе. Группе диабетиков. Группе гипертоников. Сектантство!  Чем выше степень индивидуации (самобытности), чем выше уровень притязаний, тем больше ловушек, усмиряющих строптивость независимого. Эволюция – бесхитростна, не эмоциональна, и, тем более – не пафосна. Подыхаешь? В двадцать пять? Ну и что? Значит ты – не лучший. Подыхай! Еще нарожаем. Возможно – новорожденные будут посмекалистей.

Инструмент избегания ловушек, определения их локализации – ум. Не настолько мы совершенны, то есть не настолько подобны богам, чтобы, разок-другой не влепаться. Ум должен тотчас же сигнализировать: опасность! Чем раньше ты исправишь свой «просак», тем меньше последствий. Неблагоприятных последствий. Так нет же! Как правило, человек, что ретиво называет себя «разумным», обнаружив подвох, начинает клясть судьбу-злодейку, подбирает что-нибудь подходящее, из аккуратно сложенных в поленницу  Юнгом архетипов. И начина-а-а-ается…  Жертвенность. Патетика. Высокий штиль. Мифы. Сказки. Зигфриды. Брунхильды. Смерть, овеянная таинством и романтизмом серебряного века. Псевдоинтеллектуальная Кама-Сутра.

Болезни – готовые виртуальные формы дегенерации. Потерял себя, сразу нужно объяснение, почему потерял. Тут, как тут – диабет, инсульт, давление, инфаркт, и, тебе, уж, не до самобытности. Все внимание переключается на преодоление болезни. Преодоление её, тем путем, которое предлагает, так называемая официальная медицина (кстати, так она себя назвала сама, для острастки) – сводится к бесконечности и хронификации. Всю оставшуюся жизнь – на коротюсеньком поводочке. Становишься функцией от фармации, здравоохранения. Просто функцией…посредственностью.

Мне, например, совершенно противопоказаны экстремальные развлечения. Максимум экстрима – наёбаться до состояния пьяного изумления. И все! Горы, парашюты, дельтапланы – it is not for the people! Марта, помнится, шестого, закончил я семинар в городе Набережные Челны. Набив джинсы ассигнациями, собрался я восвояси. Но участники семинара, очень довольные проделанной работой, пригласили  на пикничок. Замерзшая Кама. Не дешёвый коттеджик в стиле Корбюзье. Констуктивизм-мастурбизм! Мяско-виски. Виски-мяско-сиськи-масиськи. Хозяйка поместья, приятная, деловая тетка, предложила мне покататься на настоящем «Харлее». По заснеженной Каме. На меня пьяного надели шлемик синенький, очечки дизайнерские, обяснили, куда нажимать надо, в случае чего. Ыы-х! Смелый я парень.

Сначала я один покатался на мотике. Потом девочку пригласил сзади. Ветер. Солнце. Морозец! Скорость! Блядь! Микки Рурк вотяцкий! Рокер хуев! На повороте вылетели на чистый лед.

Опрокинулись. Мотоцикл – в норме. Зеркало токо погнули. Девочка метров на пять отлетела, в сугроб. Я поначалу ничего не заметил. Подняли меня. Смеялись громко. Еще выпили. Вечером был я уже дома. Дома еще было. Базнул полтинничек, помылся, как велят заповеди цивилизованного человека, да и лег спать.

Утром из постельки встать не могу. Где-то в левой полужопице боль тянущая. Да такая, что и описать трудно. Прежде ничего подобного не бывало со мной. Встать невозможно. А кофею хочется. Душик прохладный тоже бы не помешал. Блин, думаю, неужто сломал чего я, при падении с «Харлея»? Сначала на корячках, потом – к середине дня, чуть расходился. Не, – думаю, связки это. Думаете, хоть одна мысль появилась к спецу обратиться, рентгенчик сделать? Нет. Не появилась. К вечеру геморройной походкой, мелкими пребежечками,  по гололеду, доскакал до аптеки. Купил троксевазинчику. И две недели, дважды в день втирал сей чудный бальзам в задницу. Полегчало. Возобновил занятия спортом. А если б к врачам? Все еще лечили бы. И все еще болело бы. Залечили бы. Такого, как я залечивать – огромное удовольствие. Представьте ситуацию: такая, вот, яркая индивидуальность (это про себя я) в плену у врачей-посредственностей.

Как деды-прадеды наши? Застонут-занемогут-слягут. Вроде, как помирать собраются. Лекарей-фельдшеров на дух не переносили. А полежит-откумаркается-отлежится – и снова, да опять крышу крыть, дрова рубить. Так оно. На все воля божья.

10 апреля у Лехи – День рождения. Пятьдесят три ему исполниться должно было. Решил я умирающему позвонить. Станется, и хватит силеночек у него на поздравление мое ответить. Но, если честно – звонить не хотелось, ибо понимал я, что это совсем уже другой человек. Сломленный.

Звоню. Долго не отвечает. Раньше, когда мы с ним созванивались, заранее готовили какие-нибудь скабрези-приколы друг-дружке, например:

- Здравствуй, старый муравьед!

- Привет, земноводное…

…или:

- Здравствуй, старая педовка!

- Привет, онанист-климактерик!

…и дальше, по тексту.

На этот раз, я решил придумать что-нибудь контекстное. И ничего лучше в башку не пришло, чем диалог героев Адриано Челентано и Энтони Куина из пресловутого «Блефа», помните?

- Привет, Джузеппе, тебя уже выпустили из лепрозория?

- Нет-нет, я сам оттуда сбежал!

Вместо «аллё» в трубе на той стороне реальности  зародился хрип, в котором с большим трудом это «алле» можно было различить.

- Привет, Джузеппе, тебя уже выпустили из лепрозория? – кричу я в трубку, с целью «позабавить  полуживого».

- А, это ты…- снова проскрипело в трубе, – а я…вот…тут…лежу.

Он заплакал. Я знал его много лет, но впервые слышал плачущего Лешика. Он мог все: на хуй, кого, послать, привести меня в чувство, если, скажем, уносило в поднебесья, посоветоваться со мной же по вопросу профессиональному, вылечить больного, от которого отказались все, но плакать… Он был очень гордый. Я дедушку своего вспомнил. Очень хороший у меня был дедушка. Царский офицер. Колчаковец! Чуть не расстреляли! Офицерская осанка, речь. В 76 у деда случился инсульт. Он тоже плакал. От беспомощности. От того, что ни сдохнуть, ни поправиться уже невозможно.

- Что-то ты раскис…- констатировал я в трубу.

Я же понимал, что он меня ненавидит, хоть и друг я ему. Он ненавидит меня, как любой больной ненавидит здорового. Он меня ненавидит за то, что я собственное здоровье не воспринимаю, как абсолютное благо. То, что у меня все шевелится и работает, не это  делает меня абсолютно счастливым. Здравие мое – это ж свобода! Да и какая свобода! Хочешь – направо, хочешь – налево. Хочешь – в Италию, хочешь – в «Единую Россию». Последнее, правда, не совсем здоровье.

Мне тоже как-то надо относиться к его ненависти. Я понимаю, что вытащить моего дружочечка из мерзких лапок энтропии возможно через честность и максимальную, даже нет, запредельную искренность. Как я отношусь к тому, что он, прежде гордый и независимый, теперь зависимый и не гордый? Копаюсь в собственных чувствах, и прихожу к тому, что отношусь я к Лешику снисходительно-презрительно-покровительственно. Правда! Честно! Выжидаю, когда ручеек его слезотечения, призванный защититься от меня и меня же, разжалобить, иссохнет, затеряется где-то в извилинах Акаванго:

- Все это ужасно безвкусно, Леша. Ты в какой-то ужасной больничке, с врачами-людоедами, разбитый параличом. Ситуация не тянет даже на постмодернистскую. Так, какой-то витиеватый русский арт-деко, начала нашего столетия. Под «нашим» я понимаю, конечно, двадцатый век, не этот… Большая часть жизни прошла в двадцатом. Ну, вот ты же не чувствуешь двадцать первое столетие своим? И я тоже. Недавно мои коллеги пригласили меня на вечерушку в ресторан под названьем «Белый гусь». Не пошел я. Мне легче себя представить на приеме в поликлинике, чем в стенах заведения с таким дурацким названием.

-Да-а, – сквозь слезы вещает болящий мой приятель, – думаешь я сам не понимаю, что все это…это, блять, как дурацкий сериал…  как пошлый водевильчик…Гри-иха, забери меня отсюда-а…- заскулил он.

- А кто тебе мешает? Оденься и иди себе. На хуй, ты, кому-то там  нужен.

- Не-ет, – скулит, – они мне вставать не дают, даже в сортир на своих двоих не пускают. Куплю себе палату в отделении сверху и стану там ежегодно обследоваться…

- Насри в штаны, выкинь их в коридор из палаты – сразу выпишут. Леша, ты же знаешь, скидочку, на то, что у тебя инсульт геморрагический, я делать не стану. Никому, ты, как, впрочем, и я, на хер, не нужен. Кто тебя там держит? Ты просто сам обосрался со страху. Триста на сто сорок – высокое давление. Придумываешь себе какое-то внешнее принуждение. И потом…какую палату ты хочешь купить? Личную палаточку в сраной больничке? Сначала палату, потом – местечко на кладбище поуютнее. Какая палата? Мир, еще не изведанный ждет нас. Мы собирались с тобой, по-осени, в Коста-Рику, мудило….

Он еще долго в трубку что-то там конючил-манючил. Боже, когда он закончит? Нет. Это уже не он. Не мой друганок-корешок. А если это не он, должен ли я до него снисходить, должен ли стараться общаться?

А он скулил, скулил в трубу, как приблудная шавка, только что получившая кирзовым сапогом под яйца. Боже, как это прекратить? Неужто он и в самом деле надеется растопить лед в сердце моем? Я делаю вдох, и произношу тираду отчаяния, которую, как последний довод, достаю из широких штанин, обычно, когда крыть уже нечем, и, когда все мосты уже сожжены:

- Послушай, дружочек! То, что я тебе сейчас скажу, я не хотел бы услышать ни от кого, даже от тебя. Ты меня раздражаешь. Ты ловко, блядь, устроился. Тебе легко теперь даются подвиги. Мне, чтоб получить внешнее или внутреннее одобрения по поводу жизнеустройства и жизнедеятельности, нужно, ой, как постараться! Вылечить тяжелого больного. Написать интересную статью. Соблазнить красивую, умную и богатую женщину. Не ПТУ-шницу, не пациентку и не педикюршу, слышишь? Достойную бабу в койку затащить! А тебе что? Тебе достаточно «на своих двоих» сходить в сортир, избавиться от собственного дерьма, и все вокруг говорить станут: «О! Доктор Алексей Юрьевич – сильный человек. После такого инсульта, – и не токо жив, а еще и ходит, сам писает, сам какает. Себя обслуживает сам. Ё»!

И знаешь, в чем я вижу причину того, что ты оказался в таком смешном положении, слышишь, – ты смешон! Деньги! Ёбаные деньги. У тебя завсегда припрятано, и на черный и на серый день, и на белый, и на зеленый,  и на голубой. Ты все время в работе. В процессе зарабатывания денег. Твои пациенты тебе звонят 24 часа в сутки! Это что – иллюзия собственной незаменимости и востребованности? На хуя тебе эти закрома денежные? Закрома нужны только грызунам – бурундучкам, белочкам, хорькам, барсучкам. Хищнику всегда нужно сырое свежее мясо. Да, мы, хищники, иногда бываем голодны, да, иногда у нас подводит бока, но тем азартнее гнать по белу снегу какого-нибудь идиота-оленя, в предвкушении того сладчайшего момента, когда  зубы, уже не такие прочные от голода, вдруг впиваются в еще живую теплую плоть, – и, о, праздник жизни, убиваем его и наедаемся вдоволь. Не работать надо много, а много зарабатывать, и много тратить! Не по кубышкам расталкивать!

Когда мы в последний раз с тобой ездили за кордон, ты вывел меня из себя окончательно. Твои наглые пациенты звонили тебе и денно и нощно. Ты всех по телефону консультировал. Помнишь, в Стокгольме ты пролежал сутки в номере с носовым кровотечением? И мы не пошли в джазовый клуб. Я тебя, барана окровавленного, не смог оставить одного в номере. Неужели, ты, ослопина, до сих пор не понял, что пациенты – это люди, которые призваны издеваться над врачами, а врачи – над пациентами. Садо-мазо. Я выкинул из окна отеля твою вшивую «нокию», что трезвонила беспрестанно. Ты искал ее, ползал в палисадничке, и, блять, нашел. И снова звонки…звонки…звонки. И снова – зараза прет, от хворых,  полудохлых и страждущих. Ты много сделал для того, чтобы оказаться в столь немощно-комической ситуации… И не надо меня благодарить… Да, кстати, сегодня твой день рождения…поздравлять мне тебя не с чем. К своему пятидесятитрехлетию ты достиг геморрагического инсульта, с этим, понятно, не поздравляют. Как там, У Жванецкого, «Выпьем же за недвижимость»!

Не дожидаясь его реакции, я повесил трубу. То есть, это раньше говорили «повесить трубку», теперь так не говорят, потому, что ничего вешать не надо, просто нажать на «отбой» – это кнопка с красной трубой. Я нажал на «отбой».

Недолго Леха мучился от моего откровения. Но не то, чтобы не сдох, а к вечеру позвонил мне. Говорили мы часа полтора. Говорил Лёша. Я слушал. Обо мне, в-основном, говорил. Какой я молодец, например. И что все вокруг сошли с ума. А я держусь. Не участвую во всеобщих вакханалиях. Не разучился радоваться жизни и удивляться.

Не думает же он, что я на это куплюсь. Да я это и без него знаю.

А в Коста-Рику все равно я полечу один.

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

Теперь  я назойливо предлагаю вам меня не только почитать, но и послушать. То, что вы станете (или не станете) слушать называется подкастом. Имя подкаста “Тревожных симптомов нет”. Надеюсь, это будет цикл интернет-трасляций на тему, обратную имени подкаста. Сегодня  бубликуется первая передача. Чуть не написал “пидарача”! Посвящена она анорексии – болезни, похожей на страшного полоумного маньяка. Я уже начинал эту тему как-то. Теперь – продолжу. Кроме меня, егозливого эксгибициониста, к  радиошоу примкнула одна, меж прочим, достойная особа, госпожа Осколкова. Она – известный в городе психотерапевт. Я – как Собакевич – всех ругаю и считаю подлецами. Если кого – хвалю, значит – человек, действительно достойный.  В отличие от меня, видевшего, максимум, трех-четырех аноректиков за свою профессиональную жизнь, Светлана “пасла” бедных истощенных девок десятками, если не сотнями. Она, Осколкова, опытный анорексовед,  анорексолог, анорексолист и, к тому же – анорексург,   и может рассказать то, что вы нигде больше не узнаете. Натура она увлеченная, глубокинькая,  и не такая циничная, как я. Желаю вам приятного прослушивания.

Чтоб услышать нашу дискуссию об этой плохо изученной и еще хуже лечащейся хвори, можете пройти сюда:“Тревожных симптомов нет”- 1.

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

Дэвиду Кроненбергу за последний фильм – досталось  и«на орехи», и «на пряники»! И от критиков, и от зрителей. Не больше, чем Никите Сергеевичу Михалкову за «Утомленных солнцем-2,3». Тем не менее – огреб по полной! Широким слоям кино не понравилось. Кино – для слоев узких. Но они молчат! Ни одного комментария от коллег! Те, кто утомлены психоанализом,  иль, напротив, не представляют, что это за диво такое,  фильм «Опасный метод» смотреть не стоит. Фильм рекомендуется для просмотра и обсуждения натурам пылким, глубоким,  ищущим.  Влюбленным в  психологию, либо служащим ей. Читателям журнала «Psychologies» – также просьба не беспокоиться. Сходите на  «Титаник» в 3 D!

История, рассказанная в фильме, неплохо известна всем интеллигентным людям, читавшим кое-что кроме «Вога» и выше упомянутого «Psychologies». Особенно свято верит  в нее  народец, полагающий себя эпигонами Фрейда и Юнга. Фильм вполне можно было бы назвать (цитируя Макаревича) – «Ты помнишь, как все начиналось»? или (по Гоголю) – «История о том, Карл Густович Юнг поссорились с Зигмундом Якобовичем (не Якубовичем!) Фрейдом».

Сюжет весьма занятен. Имена отцов-основателей, вернее – отца и сына, основателей научной психологии, на слуху даже у мало-мальских интеллектуалов. Поругались Юнг с Фрейдом не по академическим соображениям. Поножовщина случилась  из-за… Сабины Шпильрайн.  Русскоподанной, между прочим. А где без нас обходится? Ежели где-какая мало-мальски масштабная буча – ищи русский след с еврейским плоскостопием.  Да, именно эта истеропсихопатичная дамочка встала меж двумя гениями. Особенно злорадствуют по этому поводу особи, которых хлебом не корми, а дай пошугать психонализ. Критики психоанализа, как известно, люди, коим психоанализ необходим больше, чем прочим. С ними все ясно.

Помните? Вначале Фрейд и Юнг души друг в друге не чаяли. Карл-Густав преклонялся перед Зигмундом. Считал отцом родным. Боготворил. Фрейд  предложил точку опоры в безразмерности человеческой психики. «Открыл двери»!  Фрейду льстило, что не еврей (ариец) Юнг является поклонником его опасного метода. И тут – эта русская истеричка!

Она – Сабина Шпильрайн, как Марла Сингер в «Бойцовском клубе» Финчера-Паланика – «испортила всё»! Особенно – чистые и нежные отношения Учителя и Ученика.

Фильм «Опасный метод» – не пособие по конфликтологии. Он – о битве интеллектуалов-гениев. Чуть не написал «титанов»! Титаны, если помните,  были безмозглые.  Оба же гения,  в силу собственной невротичности, создали парадигму понимания, как с этой невротичностью бороться. История почти Евангельская. Есть Сын, есть Отец. Сабине Шпильрайн суждено было исполнить роль Дьявола. Но…Сабина – Святой Дух психоанализа. Роль Дьявола авторы фильма отводят еще одному душевнобольному – пациенту Юнга – доктору Гроссу. Гросс провоцирует Юнга  на измену жене! С пациенткой, госпожой Шпильрайн. Эка невидаль, скажете вы. Но – ребята – 1904 год. Викторианская эпоха. Вернее – ее закат.

Грехопадение свершилось! Отец распинает сына и глубокомысленно произносит: «С пациентами спать запрещено». Это заклятие Фрейда до сих пор сидит в печенках, умах и сердцах практикующей братвы. «То, – продолжает Отец, – что вы принимаете за истинные чувства к пациенту – есмь реакция, называемая контртрансфером. Пациенты, что подвергались сексуальному насилию в детстве, провоцируют доктора на повторение этих инфантильных отношений. И, о, беда, вам, коли вы клюнете, на расставлены неврозом приманки! Невротик не хочет вспоминать и меняться! Невротик хочет повторять»!

Как ни жаль Юнга, но Фрейд прав. Каждый, кто с чеховским пафосом отдастся во власть любовного порыва и воссоединится с телом подопечного, может собирать манатки, сдавать лицензию и покидать Эдем с затрапезной вывеской «психология». И пациент, добившийся удовлетворения своих детских желаний, тоже может покинуть сей рай, ибо будет абсолютно интактен к любой терапии.

Не будем судить их строго. Вообще не будем судить! Они были первыми. Мы учимся на их ошибках. Возможно, все это – исторический миф. Не миф лишь то, что поссорившись с Фрейдом, и справившись с собственным безумием, Юнг создал свежее направление в науке – аналитическую психологию с архетипами, самостью и мифами. Правда и то, что Сабина Шпильрайн – ведущий советский психоаналитик, подруга и соратница Надежды Константиновны Крупской, была расстреляна нацистами, а не замучена в подвалах НКВД. Вы же помните, она так возбуждалась от истязаний!

Фильм красив. Безумно красив. Я смотрел его в формате 720р  на сайте «Территоря Видео» http://video.kategori.ru/triller/a_dangerous_method/. Подключил ноут к телику через HDMI – и наслаждался. Ничего не виснет и не распадается на квадратики. Чудесный саунд и картиночка.

Хочу отметить также отличный актерский кастинг. Удивительное портретное сходство Юнга (Фассбендер), Фрейда (Виго Мортенсен), и самой Сабины Шпильрайн (Кира Найтли). Такое бывает не часто.

В творении Кроненберга, безусловно,  эстетском, костюмном, созданным дорогим оператором, показана осень старушки Европы. Европы Вагнера, Ницше, Фрейда и Штрауса. Старушка не знала, что очень скоро (1914),  и  скоро (1938), ее ждут глобальные потрясения. Не знал об этом Фрейд, не то вовремя сбежал бы от «аншлюса»  в старую добрую Британию. Представляете, он до конца не верил, что «наци» способны на все. Он до конца верил, что его не тронут. Тронули. Да так, что еле ноги унес. Лишь полубезумный Юнг предвидел все. Снился ему сон о наводнении, о том, что воды женевского озера превращаются в кровь. Не только видел сон, но понимал его значение. С помощью метода. Опасного метода.

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

Мой блог посвящен медицинской, между прочим,  психологии. Эта модная нынче тема и без меня освещена и освящена десятками тысяч  блогеров и сайтеров (не путать с сеттерами!). Каждый человек на земле полагает, что лучше всех разбирается в психологии. Но не  все интернет-творенья (как и йогурты – я предпочитаю финские) одинаково хороши и полезны для чтения. Не все ласкают глаз, будоражат мозг и успокаивают гениталии. Большинство пишущих в Сети на эти темы, не понимают, о чем они пишут. Меньшинство – понимают, о чем пишут, но увлечь читателя неспособны – либо гнусностью слога, либо нарочитой псевдонаучностью. Ничего особенного путного за много лет поисков обнаружено мною не было. Пришлось из пассива превратиться в натурала и открыть свою лавочку, сея вечное и бесконечное. Самому мне, то, что пишу я, в-основном,  нравится. Хотелось бы лучше, но и так ничего. Да, вот беда – отсутствие конкурентов. Некому ни руку пожать, ни за яйца схватить! Извините за нескромность – нет достойных! Думаете – нет соперников – и почивай себе на лаврах? Как бы не так! Моментально деградируешь. Если гора не идет к Магомету, то Магомет создает себе конкурентов сам. Идет в темный лес, находит там странный дом и высвобождает зачарованную красавицу.

Имя разочарованной красавицы – Светлана Осколкова. Слово «разочарованная» я употребляю здесь в смысле «расколдованная», а не разочаровавшаяся в жизни. Хотя разочароваться в оной, Света имела все основания. Темный лес и странный дом – это республиканский психоневрологический диспансер, в живописном ландшафтике Ижевска, где Светочка служила так давно, что, уж, и сама не помнила. И «зачарованной» себя не чувствовала. С работы – на работу. Профосмотры, корпоративы, зарплата мерзкая, шеф, склоняющий к сожительству. Всё, как у всех. Не хуже и не лучше. Но главное – пациенты – люди, в-основном, лузероватые, лузернутые и лузера. Так среди этих людей, лесов и болот чахла Света в башне из слоновьих хрящиков, но… интересу к жизни не теряла.

Однажды сдуру (видимо лишку переобщалась с шизофрениками) она вышла на меня в Сети. Я дал ей адресок блога. Повел себя, то есть, как самый настоящий Змей. Второй раз извиняюсь за нескромность. Ева клюнула. Приобщилась к чтению казаковской ереси, которую сам Казаков называет «апокрифическими психологическими эссе». В этом выражении особенно нравится слово «эссе»! Эссе. Эссе. Хы! И с треском была изгнана из тоскливого заболоченного, но тепленького  Эдема. Став свободною за недорого – единажды она проставилась бутылочкой «Баллантайнза» – СветоЕва развила кипучую деятельность. Одним из результатов этого кипения стало появление её собственного блога.

Она умна. Вы же читали ее комментарии. Тонка. Изящна. Превосходно образована. Владелица потрясающих ног и умных глаз – это встречается реже вольфрама. Я создал (Пигмалион гребаный!) себе такого конкурента, который долго еще не даст мне расслабиться. Станет держать меня в таком тонусе-хуёнусе – ого-го!

И последнее, чтобы обнаружить Светочкин блог, вам нужно дважды щелкнуть левой лапкой мышки вот сюда http://psycholog4u.ru . А еще лучше – подписаться на ее творения. Эта бывш. лесная дева накопила за много лет дуракаваляния в кроне дерев столько сокровищ – уму непостижимо! Надеюсь, что она поделится с нами своими измышлениями о времени, и о себе.

Признаюсь честно, создав конкурента, я немножко тревожусь – мой чувственный анус с сегодняшнего утра как-то неритмично нервически подергивается, застывая каждые полчаса в нелепой гримасе. Всем видом показывая, что очко не железное, и что под видом  прекрасной Галатеи может скрываться самый, что ни на есть настоящий, Франкенштейн.

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

Увидев та-акое, я отчаянно запаниковал. Желудок-урка неприличным урчанием «Ур-род!» пытался смягчить отчаяние. Такое, блин, не показывают каждый день! Слово «Ур-род» относилось только ко мне, и никому другому. Я оставил телефон дома! Не смогу запечатлеть этого молодого мужика, простенько одетого и небритого, довольно весело, даже вприпрыжку, минующего серость луж, тьму сугробов и необразованность преждевременно озалупленного весеннего асфальта. Лицо у мужика очень простое и открытое. Как закон Архимеда. Где мой «кэнон» с телевичком?  На поводке мужик ведет козу. Точнее – пятимесячного молодого козленка. Издалека, кажется, что это собачка редкой породы, приглядевшись – обнаруживаете козленочка.  Козленок семенит рядом, обходя лужи и сугробы. «Цэ-цэ-цэ» – отдается в асфальте ритмом козьих ножек имя  мухи-носительницы сонной болезни. Коза в камне звучит! В отличие от собаки. Собака звучит, когда она «в голосе». Человек, в отличие от козы и собаки, как известно, звучит гордо.

Привычка делиться. Нет бы, радоваться самому! Это с детства. Я всё раздавал. Из песочницы домой возвращался без формочек и совка.

Деревянная скотинка мила и ухожена. Но дело не в ней. А в них.  Они трогательно шествуют рядышком. «Неразлей-вода»! Мужик и козленок. Козленок и мужик. В их мувменте – что-то идиотски-жизнерадостное. Такое же оптимистически-имбецильное  было в советских песнях про  волшебное розовое завтра. Что безвозвратно,  куда-то  кануло. «Бульк» – и нет его! Со всей земли исчезло. А в мужике с козой осталось. А я телефон забыл. Быстрый фиксатор. И не смогу с вами теперь поделиться! «Ур-род»!

А люди на улице! Вы же в курсе, какие у нас люди на улице! Помните еще?  Угрюмые, независимо от уровня доходов. Приговоренные будто. Кто к  социальному проездному, кто – ко второму «лексусу». У бедноты – угрюмость обреченная, у б. буратинок – угрюмость самодовольная, у мидл класса – обреченное самодовольство. У власть имущих – самодовольная обреченность.

Так вот, весь этот изрядно поднадоевший государству и правительству, абсолютно не рентабельный народ, завидев мужика с козой, на глазах-таки  преображается. И, уж, не чувствует себя ненужным. Глаза и лица, сердца и  души,  очистившись  от зимней копоти, просветляются, и  делаются такими наивно-умильными, как в детстве, будто какую-нить козявочку на листочке дитятко разглядывает.

Идет себе мужик с козой. Обыкновенный мужик. С обыкновенной козой. С пегой козой. А вся улица (тоже пегая) будто прохоровскими светодиодами исподволь  светиться зачинает .  И улыбаются люди. И даже широко улыбаются. И не только ртом, но и глазами. Подходят.  Что-то мужику и его животинке приятное говорят. Гладят козочку. Представляете? Эти людишечки и не собирались сегодня улыбаться. И назавтра не планировали. Давным-давно даже попыток улыбнуться не предпринимали. Напрочь позабыли, для чего нужна улыбка? Ржать не разучились. Не-ет. Для поддержки ржательного рефлекса  есть федеральные каналы.  Улыбки же настоящие, нынче – атавизм. А вот, увидали мужика с козой, и улыбнулись. Не напрягаясь, рот свой растянули в чистейшем редкозубии. В глаза блеску здорового напустили. И на душе потеплело. Господи, хорошо-то как! Идут себе и улыбаются. И не весенний это Ижевск, трубочист-трубочистом, будто, а Лазурный берег, или Гавана далекие, задроты солнечные.

А что, я, собственно так завелся? Это ж моя профессия – людям, чтоб хорошо было. Я ж учился-мучился. Много лет. У первейших ученых мужей мира учился. Повезло. Каб, вы знали, кто уму-разуму меня наставлял, еще больше б  зауважали. В гости б приглашали чаще. На почетные места сажали. И кусочки…кусочки бы самые жирные подкладывали.

Дипломов своих разнопестрых в рамке на стене, понятно,  вывешивать я не стал. Ну, да по моей моське и без рамок видно, что я за птица. Мудрый филин. Ежели мне рученьки пообрубать, шевелюру попышнее, да покурчавее взбить, да в гипсе, или мраморе полученное изваять – то вполне сим бюстом возможно украсить кабинет какого-нибудь солидного академика, или присутственное место, с чем-нибудь серьезным связанное. Можно, то есть, выдать за какого-никакого античного философа. Римского или греческого. Иль Вольтера. Этим самым я сказать хочу, про свою внешность, что она приятна и внушает…

Наука, которой, уж, третий десяток лет служу я, как и многия прочие науки, претерпела фатальные  изменения. А именно – стала от жизни оторванной. Не по шву, а с мясом. Это положение, когда жизнь отдельно, с кусочками психологии – психология тоже сама по себе, с кусочками жизни, никак не может не волновать. Нонешный классический психолог себя так преподносит: де-вы, людишечки бедные, умишечком обделенные, живете-маетесь дурью-придурью, и лишь я – истиноносец, могу вас вывести из паутины вашей житейской неграмотности, да утлости ментальной. Вот, уж, дудки! И вы, наверное, заинтересуетесь, где такие пироги-психологи выпекаются? Да, бляць – везде! Вот, взять, хотя бы одного. Он даже не новоиспеченный. Он и в печке-то  не был. Тесто пока на расстойке: подымется-не поднимется? В вопросах подъема теста я большой дока. Многофакторный это процесс. Мука, наличие в ней клейковины, качество дрожжей, температура и проч., проч., проч. Боюсь, что до выпечки даже дело не дойдет. Перекисают студенты в среде жуткого институтского академизма. Преподаватель пошел равнодушный, хоть и амбициозный. Исправить тоже возможностей мало. Если сначала глупость, какая, в голову насаждается, то, уж, после того умным мыслям в той головушке жизни не будет. Глупость сильнее.

Глупость эта академическая, вот какое происхождение имеет. Очень, уж, государство и правительство суют свой некомпетентный нос в ученье юношества. Теперь, уж, и ученье называют не ученьем, а образовательным процессом. Пусть бы, себе, и процесс, но уж шибко этот процесс на кафкианский смахивает.

Опыт прочих стран, прошедших через всякие реформы, видимо, нам не указ. Взять ту же Османскую Империю, куда мы загорать за 20 тыс. «на троих» теперь на чартерах летаем. Очень в Турции государство и ученье школьное-университетское переплелись. До того воссоединились, что государство, точно лиана тропическая задушило науку и образование. И это при том, что таких жутко извращенных форм, как у нас, их отношения не принимали. Не заставляли турецких студентов за «ЕР» голосовать, конечно. Но все-таки недавно обнаружилось что никакой науки-образования в Турции не существует. Есть частные институты, для блезиру, дескать – цивильное государство, какая-никакая азиопская демократия, хоть и в Европе размещенная. Есть универы, где весь процесс, напротив, контролируется чиновниками. И там, и там – имитация ученья. Те турки, что побогаче, на Запад  рвут для образованья.  Спохватилися. Подумали. И решили прикрыть частные заведения, а государственные вузы сделать независимыми. Нагнали за хорошие деньги западной профессуры. Несколько лет прошло. Нынче турецкое образование в мире ценится. Пошлите своих деток в Турцию учиться. Не пожалеете. А то, что за привычку взяли, Турцию использовать как «все включено». Там есть не только «три звезды», но есть и у кого, чему  и где поучиться.

Я на тему эту с полным правом писать могу. Бабушка моя в создании нашего медвуза активно участвовала. Работал и я в нашей местной медакадемии, которая в пору моей учебы звалась просто мединститутом. Вел я элективный курс классического психоанализа и психосоматики. И видел я всю эту деградацию. Видел я студентов, что на зачет, как мыши в «Щелкунчике» топали, да  в зачеточках доллары хоронили. И не стал я потом работать в академии, ибо противно душе моей участвовать в абсурде. Обидно было, что все, что  при коммунистах с таким трудом создавали – превращается в фарс и жалкое подобие обучения врачебному искусству. Искусству!

Наш местный мандарин, президент…или как там теперь его… весьма дружен с ректором академии.

Про то, какие доктора из этой альмы матер вылупляются вы видели сами.  Сидит такая сволочь поликлиническая на приеме. В башке – компот из сухофруктов, а на челе – значение великое и мордочка хищненькая. Болеть расхочется! Я знаю что надо делать. Но я – персона нон грата. Всех прежних преподавателей вузов – растрелять, как рекомендовал Ленин. Они испорчены, как менты. Перевоспитанию и реформам их головы не подлежат.

Вернемся же к студенту. Хороший мужик. Учится не плохо. Два года (!), уж, изучает психологию. Осталось еще два. И что же вы думаете? Научили его чему-то, хоть? Нет.  В его голове ученое знание замещено какой-то мерзкой тюрей, вроде подливки в университетской столовой, которой с хлюпаньем сдабривают котлеты, шнитцели, биточки, гамбургера…ра-ра-ра. Смесь из томатного соуса, затхлой мучки, прогоркшего жира, лука, и, леший еще знает чего! Причем подливочка-то холодная. Помнится Оруэл в «1984», описывая социалистический общепит, сравнивал это кулинарное излишество с блевотиной. Настоящий красный соус готовится вовсе не так. Впрочем, о соусах в другой раз. Как-нибудь… В данном контексте — это метафора.

Влетает он в мой кабинет и кричит:

- Мне уже двадцать! Мне хочется секса!

- Очень польщен, – отвечаю.

- Нет, вы не про это, доктор,  подумали!

- Я тоже не об этом. Польщен я,  что за этим вы ко мне, молодой человек обратились, но в сексе я полезным вам быть не могу, ибо считаю секс атавизмом.  Поговорим-ка, лучше о жизни, а еще лучше, о науке, коей вы теперь обучаетесь во многоуважаемом университете. То есть, что-то же вы там изучаете, и, каким-то образом, через полученное, сами должны объяснять отсутствие плотской любви в юной своей жизни.

Говорим. Выясняется, что  голове молодого чернявого парнишки, несомненно что-то есть. Но есть этого нельзя, оттого, что сами эти знания противны жизни.  Переварить этого невозможно. Тотальный несистематизированный академизм. Отвечает красиво. Понтово. Но – мертвяцки. Покойницкая какая-то психология. Поверите ли, у приятеля моего Вовика Прошутина в судебном морге жизни больше!

Складывается впечатленье такое, что люди, льющие эти  смердоносные знания в головки учеников, живого человека видом не видывали. Как они душу-то человеческую понимают? Алгеброй гармонию, что ли? Формализованными тестами? Истуканы!  Душу человека возможно понять только чувствами. Вот  и спрашиваю я у студента-мудента, понимает ли он разницу между чувствами и мыслями? Не понимает. Повторяю, у Феди – третий год обучения. Какие, спрашиваю у тебя чувства возникают, когда ты девчонку клеишь, а она ни в какую! Он — мне:

-       Я, – говорит, -  не чувствую, я думаю. А я должен что-то чувствовать?

-       Не просто должен, – пытаюсь убедить его, – а не можешь не чувствовать…ладно, уж, потолкуем о тебе в третьем лице. Перечисли, мне, голубчик, хотя бы с десяточек человеческих чувств. Тем и ограничимся…

-       ……………………..

Вот какая петрушка получается! Вы мне возразить можете, что, мол, по одному студенту-психологу судить невозможно о системе образования в целом. Экстраполировать, так сказать. Можно! К тому же он не двоечник. На хорошем счету, между прочим. Типичный, так сказать, представитель. Да я и толпы этих новоиспеченных психологов видывал, пытался им из соображений благотворительных мозги вправлять. Нисколько они не лучше! Нет, ну, попадется на сотню таких стандартно-самодовольных млекопитающих один бо-менее вменяемый, и то бы хорошо. Жизни нету в них, жизни!

-       Никак в толк не возьму, чего вы от меня хотите?- возмущается полупсихолог.

-       Хочу. Чтоб ты перечислил мне человеческие чувства… просто перечислил.

-       Вы, доктор эмоции или аффекты в виду имеете?

-       Чувства, коллега — это не эмоции и не аффекты, а сугубо индивидуальное переживание хомом ситуации. Внешней или внутренней. Тебе киска какая-нбудь нравится? Нравится. Ты… сколько тебе? Двадцать? Ты мечтаешь с ней заняться любовью. Больше всего на свете.  Или как там у вас это нынче называется? «Зависнуть»?  А она, тварь, кокетничает, тем не менее, отвергает тебя. Так что ты чувствуешь?

-       …жесть!

-       Жесть — это идиома, метафора. Жаргонизм.  Жесть — это тонкий металл. Толстая фольга. Так чувство-то, блин, какое?

-       Любовь, что ли?

-       Стоп-стоп-стоп! То есть тебя на … посылают, а ты  любовью к ней пылаешь?

-       Ладно, – успокаивает он мою полугрузинскую горячность,  – я испытываю массу негативных эмоций…

-       Т-ак…уже теплее… и как же их можно назвать?

-       Во! Негативные переживания! – радостно он восклицает.

-       Послушай, – говорю я спокойно, но с отчаянием, – ты не студент второго курса психфака. Ты — либо клинический дебил, либо трахаешь мне мозги! Что тебе больше нравится?

-       Мне больше нравится «трахать мозги», но я вам их не трахаю…- обижается.

-       Я назвал тебя сейчас клиническим дебилом, что ты чувствуешь?  - я еле сдерживаюсь, но это моя работа — сдерживаться…

-       Чувствую, что вы не правы…

-       Я тебя, психолог недоделанный вопрошаю о чувствах. По поводу твоего собственного дебилизма?

-       Обидно… – наконец-то слезливо произносит он искомое, -  потому, что я — не дебил, – так какие же по- вашему, у человека есть чувства?

-       Ну, вот одно ты назвал — обида.

-       А еще?

-       Еще (скороговоркой) — ненависть-гнев-злость-любовь-отчаяние-стыд-вина-радость-ревность-тоска-этсэтера!

-       Что вы произнесли последнее?

-       Этсетера.

-       Это, вроде порода собаки…?

-       Порода собаки — сеттер… «Этсетерра!» это, голубчик,  - восклицание, которое биографы приписывают древнешумерскому путешественнику Доницетти, которое вылетело из уст его, когда он с друзьями-аргонавтами заблудился на папирусной лодке «Кон-Тики» в Северном Ледовитом океане и вдруг увидел берег долгожданной Атлантиды…

Он долго смотрит на меня. Во взоре блещут флуоресцентные молнии классовой ненависти. Нет, он ненавидит меня не из-за того, что я над ним издеваюсь. Он ненавидит меня из-за моего информационного превосходства. Из-за того, что я это знаю, а он – нет.  Опоминается и шепчет, как бы по секрету:

-       Так она… вроде того же …потонула…такая еще игра была компьютерная…

-       Кто утонул, дружочек?

-       Ну…Атлантида…

-       Знания твои, дружок, глубоки, как глубина, на которой покоится бедняжка-Атлантида.

-       Не…а, док,  какое отношение это все имеет к психологии? Чувства, «терра», Атлантида…

-       А то, мой славный, имеет отношение, что через пару лет, когда тебя выпустят из лепрозория под названием Удмуртский государственный университет, сядешь ты, молодой психолог, супротив человека, что придет к тебе за помощью: очень желательно, чтобы твой «ай-кью» был чуть выше, или, хотя бы такой же, как у терпящего бедствие. Чему вас там учат?

-       Вчера изучали типы Айзенка…

Всё – имитация. Имитация образования. Имитация здравоохранения. Имитация домостроения.

Мне кажется, что все это из-за того, что праздником жизни теперь правят посредственности. Нехорошие люди. Роботы. Мне стыдно, что многие мои коллеги, когда-то, между прочим, бывшие неплохими середнячками, превратились либо в клоунов, нехорошим голосом воющих и  колотящих в бубны с волчьей башкой на голове. Либо в мафию, обутую в сопливо-блестящие костюмы с красными галстуками, что проповедует цивилизованное сектантство или систематизированный бред выдает за новые теории жизни.  Психология оторвалась от жизни и природы. Ее захватила «вертикаль» подонков. В большинстве случаев – «своя игра». Мне, как либералу, кажется, что часть полномочий в психологической науке, мы должны отдать народу. Делегировать. Помните, как часто великие обращались к народу?

Мой землячок, Чайковский, которого до сих пор величают русским Гершвиным, нет-нет, да и вставлял в свои европеизированные сочиненья «Во поле береза»… Нынешняя постмодернистская психология, малопонятная и массам недоступная, вернее, эти самые массы низводящая до уровня пассивно жрущей истину биомассы, должная быть низвергнута, и, чем скорее, тем лучше для всех.

Я подошел к мужику с козой. У него хорошие глаза. Голубые.  Откуда он взялся? Может быть он – юродивый? Или, как я – пришелец? Допускаю, что с козой своей он также может означать очередное пришествие…сами знаете кого…да-да, не смейтесь. Нет, а для чего он с ней ходит по улицам?

Попросил погладить козленка. Мужик разрешил. Я погладил. Козленок тихо-тихо замемекал. Не поверите – уж, два дня прошло, но теплое ощущение мохнатого животного в ладони так и держится. И рот в улыбке расплывается.

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!

- Вам это понравится, – гнусаво-сутенерочьи, не разжимая зубов, шёпчет продавец-консультант, всовывая  в руку блюрейные  боксы и глядит прямо в глаза. Так  служащие  не слишком дорогих  отелей в не слишком развитых странах  обычно интересуются, не интересуют ли путника девушки на ночь?

«Девушки на ночь»  еще  занимают  тело путника. Тело, правда, чем дальше, тем чаще  пытается использовать возраст, как побег. «Девушки на ночь» бередят ум, которому только дай волю, потонет в собственной философской трескотне. Философская трескотня – это тоже бегство. Девушки на ночь – это антивремя. Девушки на ночь – антифилософия. Антивремя плюс антифилософия – это молодость. Вечная молодость.  С девушками можно быть дурачок-дурачком. Быть дурачок-дурачком – вечная жизнь. Жизнь без рефлексии и философии! Как кайфово  быть одномерным и мокрым – «девушки на ночь»  заставляют потеть и облизывают своими розовыми игуаньими язычками, то, что вспотело. Можно не мыться!  Слюна игуан очень ароматная. Пахнет соком пикана. Да, девушки-игуаны  – это интересно.

Жанр, обозначенный на боксе  – фантастический боевик –  не интересен,  и никогда  особо занимал. Может, только в начале эпохи VHS.  Тем паче, в исполнителях главной роли указан  Д. Тимберлейк. Тимберлейк, как Тимберлейк.  Есть люди, что и в кино играют и поют  лучше. Ладно – Тимберлейк на ваше усмотрение. Не смею лезть с собственным дурновкусием в ваши представления о прекрасном.

Любопытство.  Много лет меня достающее. Откуда продавцу «Георгия» – это сеть магазинов проката аудио-видео контента, знать, что мне нравится? Я сам-то с трудом, порой, формулирую, что мне нравится. Иногда такая хренятина настроение правит, признаться стыдно.

А этот – видите ли, знает. Он, конечно, давно за мной наблюдает, думаю, лет десять. Может – профессионал? По внешнему виду – инопланетная, несколько,  внешность. Из наших, он, что ли? Черен волосом, смугл лицом и блеск глаз, нет, в целом, он симпатичный парень … Лет тридцать пять…  Маленькие пухленькие кисти, пальцы, заужающиеся к периферии – признак инцестной фиксации на матери. Когда я теперь прихожу в эти развалы всяких дисков, он, заметив меня, уже паучьи снует по полкам и, пока я разглядываю «новинки»,  уже подъезжает с пачечкой боксов, вопрошая: «Это видели»? («Девочек в нумера не желаете»?). И глазками, так шмырк-шмырк.  У меня несколько предположений насчет это парня. Других он так не обслуживает. Других обслуживает после того, как его спросят. Причем лениво. Видно, что его ломает. Инициативы не проявляет.

Я чувствую его спиной. Вот он идет слева – снова эта пачка дисков.

Никак я не могу решиться. Прийти и спросить «что новенького в мире киноизкуззтва»? Нет. «Чтоновенькоговмирекиноискусства» – это как-то не так, по-идиотски, как-то киноискуззтвенно.  Киноискусство. Мир. Нет,  надо просто спросить: «Что новенького»? Отчего меня занимает эта идиотская игра? Слушайте, а может, это – любовь? Может быть,  мы очень друг-другу нравимся, но не формулируем себе этого вполне? Я же не могу спросить, нравлюсь ли я ему? Я даже себя-то спросить не могу, нравится ли он мне. Он вызывает любопытное чувство смущения. Из-за него я не люблю ходить менять диски. Именно в этот магаз. Да, этот продавец меня смущает.

Может, не тратить время на раздумья, а просто спросить. Допрос с пристрастием, откуда ему ведомы мои пристрастия. Вкусовые. Киношные? Завтра – срок менять диски. Наберусь храбрости и спрошу.

Прихожу. Спрашиваю. Он улыбается. Говорит, что раньше часто видел мои выступления на  местном телевидении. Он знает, что я головной доктор. Не в смысле – главный, и не в смысле – «идущий по головам», а вы сами знаете в каком смысле.  Бывшая звезда удмуртского теле, блядь, эфира. Он и подбирает диски под меня. В 95% – попадает в яблочко. Хранитель времени. Он не обязан этого делать. Но делает. Добровольно. Я ему интересен? О кей! Хранитель времени? Он считает, что я очень занятой человек. Что очень востребован. Это неправда. Но он так считает. Разубеждать не стану. Я тоже хочу быть очень занятым и востребованным. Но я не востребован и занят…не очень. Если б он не подбирал диски, на все про все у меня ушел бы час. А так – пять минут, и готово. Да и копаться в этих стеллажах с дисками – тоже, мне, удовольствие посредственное. Не Монмартр Букинистический!

Я думал, что в смущении моем зарыта какая-то пидарятина. Всегда, как вам млится, что вы пидор, знайте – пидарятина – это лишь прикрытие какой-то более глобальной проблемы. Я сам безобразно отношусь к своему времени. Все равно с кем спишь – с мальчиками или девочками. Главное – чтобы на это хватило времени. А у меня его осталось меньше, чем прожито. Какие-нибудь лет двадцать-тридцать – и я склеротик-задрота, который даже не будет понимать, что он склеротик-задрота. Будет ворчать, ругать молодежь, правительство и цены. Сейчас я бездельник, который изображает из себя очень деловитого. Продавец-консультант – намекает мне на то, что время течет-течет и утечет… Помирать-то как неохота…ребя-я-ята-я!

Скажите мне, друзья-подруженьки, а много ль в кругу вашем, человечиков, что бережно относятся к личному вашему времени? Не думаю. Круг – эгоист. «Побудь со мной еще немного» – вот слоганчик для ваших и моих близких… «Ну, куда ты, я буду скучать»…

А этот – хранитель времени…. Он мне – никто. Но он хранит мое время. Другие, и я в том числе, время только тратим, теряем, раздаем, вернее. Транжирим.

Недавно полтора часа пиздел с одним миллионером.  За сто пятьдесят долларов. У него есть и миллионы,  и шизофрения. Шизофрения – бонус к деньгам? У меня нет ни шизофрении, ни денег. Он развернул предо мной довольно странную теорию. Он доказывал мне тезис о невосполнимости времени, как ресурса. Этот богатый шизик так гордился своими выкладками и изысканиями, что, как часто бывает с нарциссами, превратил исповедь в проповедь. Он так брызгал слюной! Я был  мокрый, как с девушками на ночь. Но слюна шизофреника была липкой и пахла грибами. Бедный, он еще не знает, что ему совершенно некуда торопиться. Он закончит дни свои в психушке. Когда я разговаривал с ним, снова вспомнил о продавце-хранителе моего времени.

Зачем я разговариваю с этим шизофреником? Я трачу время. Он покупает мое время. Я продаю свое время. На вырученные деньги можно купит виски или колбасы. Меняю время жизни на докторскую? Салями не люблю. Люблю докторскую. Совхоза «Восточный». Миллионер неохотно расставался с полуторасотней баксюков. Стоял в прихожей и то доставал, то прятал деньги в кошелек.

Я и не собирался смотреть этот боевик. Просто – весенняя тоска. Оно каждый год со мной бывает. Настроение – на нуле. Чай «Брук Бонд» не помогает. Телевизор в честь 8 марта и не обязан  выдавать ничего умного. В честь этого замечательного женского праздника – помойное разноцветье. Поют. Убивают. Трахаются. И то, и другое и третье – как-то безыскусно. Но цветасто. Нет ничего цветастее помойки. Город сер. Особенно в переходный период. От зимы к весне. Сер и грязен. Помойка – жизнерадостна и ярка. Помойки – это украшение серого городка в демисезонье. Помойка хороша в контексте. Каждое утро я выглядываю в окно. Окно выходит на помойку. Помойка весела. Я сам недавно выбросил на нее два розовых атласных матраца. Под покровом ночи. Прислонил к стене трансформаторной будки. Видел, как два серых и с утра пьяных бомжа боролись с моими розовыми матрацами. Жаль, что не заснял на телефон. Они хотели их унести. Но были слишком пьяны для этого. Атлас выскальзывал из рук. Не смогли. Пришли еще два бомжа. Тоже пьяные и тоже серые. Четыре бомжа стали драться из-за матрацев. Потом они уронили их в лужу… Боже,  я полчаса рассматривал помойку и ее обитателей. Где мой хранитель времени? Раньше, когда я разбрасывался временем, у меня было, по-крайней мере, чувство вины, сейчас – только досада. Да и то, не в тот момент, а пост фактум. Вот опять. «Ты теряешь время» – говорю я себе, и сам же отвечаю – «И что? Поздняк метаться».

Я поставил диск с Тимберлейком. С первых минут меня опрокинуло. Сука-консультант знал. Он знал! Знал! Это самая моя экзист. проблема! Боевик зацепил. Ой, блядь, как зацепил! Мне ночью снилось, что на руке у меня зеленые светящиеся цифры. Даже на новых матрацах (бледно-желтых) спалося мне неуютно. Как страшно, вот сейчас будет удар в позвоночник – и всё! Ваше время истекло.

Боже, как это умно – до 25-ти живешь себе, в ус не дуешь. А после – извольте добывать время, как шавка, как подонок. Делать дело под страхом смерти. Помните у Родарри в «Джельсомино» – Бенвенуто не сидящий ни минуты…. Присел – стареешь. Прогерия от безделья.

Я загрузился фильмом. Отреагировал на него депрессивно. После сна появились боли в спине. Мне грустно. Даже, когда я пишу это – мне грустно. Хочу, чтобы и вам стало грустно. Посмотрите этот фильм. Он называется «Время», по-английски – «In Time». Подумайте. Отпишитесь, как оно вам. Или – это только мои заморочки? Действительно, пишу какие-то очевидные вещи. Очень надеюсь, что,  написав эту статью,  я не зря потратил время.

P.S. Очень страшное кино!

Благодарю за интерес к моим скромным публикациям. До встречи на страницах Нового Психологического Журнала.
Здоровья!