О выдающемся скрипаче Мироне Полякине в годы его ученичества Глазунов записал: «Огромный виртуозный и музыкальный талант. Техническая законченность и тонкость фразировки - выше вся­ких похвал». И поставил пять с двумя плюсами. А всемирно известный скрипач Яша Хейфиц в девя­тилетнем возрасте вызвал у Глазунова восторжен­ное восклицание: «Гениальное дарование!» и также оценку пять с двумя плюсами.

Глазунов буквально сроднился с консерватор­ским коллективом, и такая полная отдача себя не могла не вызвать ответного чувства. Директора консерватории любили, уважали, подчас трепетали в ожидании его высокоавторитетного мнения. «Авторитет его был исключительно велик: одно присутствие его на каком-либо собрании, в классе, на экзамене, в концерте заставляло людей подтяги­ваться, показывать себя и свое искусство наилуч­шим образом, прилагать усилия для того, чтобы со стороны можно было достойно оценить труд консер­ватории в целом»,- отмечает Штейнберг.

Можно привести много воспоминаний, но суть их одна. Разные люди, музыканты разных поколений и вкусов сходятся в самой высокой оценке той роли, которую сыграла для русской музыкальной культу­ры деятельность Глазунова на посту руководителя консерватории.

Не следует думать, что Глазунову все давалось легко и просто, что он не встречал никаких трудностей. Напротив, в обязанности директора входило наблюдение не только за уровнем художественной жизни консерватории, но и за ее большим хозяй­ством - за отоплением, освещением, ремонтом поме­щения и т. д. Не случайно у Римского-Корсакова однажды вырвалась такая фраза: «Прежде придешь, бывало, к Александру Константиновичу, погово­ришь о трубах, о фаготах, о музыкальной форме и т. д. А теперь его интересуют больше водопроводные трубы, нежели оркестровые».

Не все гладко было и в консерваторском коллек­тиве. События 1905 года раскололи преподавателей на два лагеря, стычки между которыми, продолжав­шиеся и в последующие годы, подчас бывали весьма острыми. Не без большого труда удавалось Глазуно­ву добиться перемирия. Только благодаря ему, на­пример, Римский-Корсаков не покинул консервато­рию. Монархически настроенная группа преподава­телей постоянно упрекала директора в либерализме. Но силой своего авторитета Глазунов улаживал все конфликты.

Коллектив консерватории не ошибся в своем выборе. Трудно было найти другого человека, кото­рый бы так отдался этой сложной, ответственной и, в общем, малоблагодарной работе. Глазунов же отдался ей всей душой, всем сердцем. И так продолжалось в течение двадцати трех лет! Каждые три года по истечении срока полномочий он переиз­бирался заново.

Именно на посту директора в полной мере раскрылись благородство, отзывчивость, чуткость и другие высокие качества этой скромной личности. Глазунов с первых же дней директорства поставил себе за правило знать всех, кто связан с консервато­рией: педагогов, служащих, учащихся. «Большин­ство студентов он знал по фамилии, всех педаго­гов - по имени-отчеству», - вспоминает певец и му­зыкальный писатель С. Ю. Левик.

В этом удивительном факте не было ничего рассчитанного на внешний эффект, на популяр­ность. Глазунов просто считал себя обязанным знать тех, кем он руководил. И не только по имени или фамилии. Его интересовали, вернее сказать, волно­вали условия жизни, материальная обеспеченность, душевное состояние консерваторцев. Каждый мог рассчитывать на его помощь. И как тактично, деликатно он ее оказывал!

«Однажды, - вспоминает тот же Левик,- Александр Константинович встречает в коридоре консерватории очень бедно одетую худенькую де­вушку. Глазунову не нужно было напрягать память, чтобы вспомнить, кто она.

Да, конечно, это та самая талантливая вокалистка, которая на последнем экзамене очаровала всех своим серебристо-звонким голосом, большой музы­кальностью и изяществом исполнения.

Александр Константинович возвращается в свой кабинет. Правитель канцелярии консерватории по­лучает задание разузнать, каково материальное положение студентки. Назавтра ему докладывают о ее более чем скромном бюджете.

В тот же день студентка вызывается к директо­ру. Александр Константинович выговаривает ей, почему она не обратилась к нему за помощью.

-  Вы, верно, голодаете,- говорит он укоряюще.

-  Нет,- отвечает   студентка,- я  каждый  день обедаю, честное слово, Александр Константинович!

-  Вы напрасно отпираетесь… Мы расспросили ваших подруг и знаем, что вы обедаете на четыре копейки в день…

Студентка молчит: это верно. А Глазунов, сму­щенный гордостью бедной девушки, на минуту задумывается, потом встает и говорит:

-  Мы вам назначили стипендию в 25 рублей в месяц,   пойдите   к   г.   Джиоргули   [управляющему делами - А. К.], он вам ее будет выдавать».

«Александр Константинович до последних преде­лов возможности заботился как о педагогах, так в особенности об учащихся, об их нуждах, о том, чтобы облегчить их подчас очень тяжелые бытовые условия,- вспоминает композитор М. О. Штейнберг.- Как человек по тому времени достаточно обеспеченный, он отказывался от своего директор­ского и профессорского оклада, целиком отдавая его в кассу взаимопомощи учащихся. Целые часы, а иногда и дни проводил он, объезжая богатых людей города, собирая деньги на плату за обучение нуждающихся учеников или на улучшение их быта. Не было случая, чтобы Глазунов не выслушал ученика о его нуждах и не принял бы все меры к тому, чтобы просьбу его удовлетворить. В консерватории на Глазунова смотрели с благоговением: это был подлинный друг всех, кто его окружал. В любое время, когда Александр Константинович находился в своем служебном кабинете, можно было войти к нему, получить совет, обменяться свежими музы­кальными впечатлениями или просто поговорить о музыке».

Воспоминания современников сохранили облик Глазунова-преподавателя. При желании у него мож­но было почерпнуть бесконечно много. Он воспиты­вал учеников на классике и, показывая музыку, сопровождал ее замечаниями, исполненными глубо­кого смысла, тонкого постижения ее сути - ведь эти комментарии исходили от Музыканта.

Прежде всего, считал он, важно, чтобы учащиеся знали как можно больше сочинений, имели широ­кий музыкальный кругозор. Глазунов не любил длительных рассуждений. Как и в жизни, на уроках он был немногословен, говорил тихо. Как нередко случается в педагогической деятельности больших мастеров, Глазунов подчас преувеличивал возмож­ности своих слушателей, не учитывал особенности аудитории. Бесценными были его индивидуальные уроки, а также занятия с небольшим числом одарен­ных учеников. Но если перед педагогом оказыва­лась значительная группа, улавливать его тихие реплики, понимать учителя с полуслова становилось гораздо сложнее, особенно тем, кто был не очень даровит и старателен.

Зато Глазунов вполне соответствовал формуле, изложенной как-то Римским-Корсаковым: «Профессор - друг, отец, нянька и даже слуга своего учени­ка…» «Мои ученики никогда от меня не слыхали резкого слова»,- справедливо отмечал Глазунов. К нему всегда можно было обратиться с просьбой и знать, что он сделает все, что в его силах. Он находил нуждающимся работу, содействовал испол­нению музыки учеников, помогал попадать на репетиции выдающихся музыкантов, старался удовлет­ворить многие их нужды - и в то же время был требователен. Он терпеть не мог небрежности, неак­куратности и боролся с этими недостатками у студентов. Воевал он также с зазнайством, проявле­нием дурных черт характера.

Замечательным сторонам натуры Глазунова вскоре представилась возможность развернуться на новом поле деятельности.

На следующий день после спектакля газета «Биржевые ведомости», помещая беседу своего кор­респондента с Глазуновым, писала: «Мы можем с удовлетворением констатировать, что художник не перестает быть и Гражданином, живо чувству­ющим, что свобода личности прежде всего и после всего. В ней сущность всей жизни. И тем страстнее должен бороться за это благо человек, чем он талантливее, чем богаче одарен природой».

Как известно, революция 1905 года вынудила правительство пойти на некоторые уступки, в частности в отношении учебных заведений. Пришлось пойти на уступки и тем, от кого зависела консерва­тория. Это было сделано неохотно. Во всех прави­тельственных инстанциях, вплоть до председателя Петербургского отделения Русского музыкального общества П. Черемисинова и вице-председателя Общества великого князя К. Романова, чинились вся­ческие препятствия.

Эта политика до глубины души возмущала Глазунова. «Прихожу к тому заключению, что нель­зя действовать на этих господ просьбами и мягкими речами, а надо поступать так, как Вы, дорогое Маэстро, и даже, как учащиеся, запасшись оружием вроде зловонной жидкости или «персидским порош­ком»,- писал он Римскому-Корсакову, вспоминая выступления консерваторской молодежи.

Возмущали Глазунова и попытки вернуть его в консерваторию, оставив в то же время ее двери закрытыми для Римского-Корсакова. Он с негодова­нием отвергал эти попытки.

Наконец в ноябре 1905 года консерватория полу­чила новые права. Среди них - право избирать директора и приглашать профессоров по усмотре­нию Художественного совета. Это большое, важное завоевание на первом же заседании Совета принес­ло свои плоды: единогласно было решено просить Римского-Корсакова, Глазунова и Лядова вернуться в консерваторию. Крупнейшие русские музыканты вновь заняли свои места в учреждении, от которого их тщетно пытались отстранить.

В те же дни Глазунов выступил в печати. От имени группы музыкантов он опубликовал в газетах «Слово» и «Русь» открытое письмо к Римскому-Корсакову. «Никакими распоряжениями дирекции не могут быть умалены ни Ваше значение, ни Ваше влияние в той сфере, где Вы блещете как яркая, не имеющая себе равных звезда,- писал Глазунов,- мы верим, что самая темная ночь неизбежно сме­нится днем, и эту веру Вы поддерживали в нас силой Вашего мощного дарования, а теперь еще раз внушаете ее нам Вашим примером. Каждому, кто любит свою родину, кто сознательно и чутко отно­сится  к ее  бедствиям,  невыносимо  тяжело жить в такой момент, какой ныне переживает общество. Жить нельзя было бы, не видя перед собой путевод­ных звезд, и одной из них являетесь перед нами Вы, пробуждая в нас лучшие чувства звуками и давая нам образец доблестного отношения к явлениям общественной жизни».

Увольнение Римского-Корсакова вызвало возму­щение в художественном мире. Вслед за Глазуно­вым и Лядовым консерваторию покинули крупней­шие музыканты: пианистка Анна Николаевна Есипова, пианист и дирижер Феликс Михайлович Блуменфельд, виолончелист Александр Валерианович Вержбилович. Примеру педагогов последовали сту­денты. От них поступило сто пятьдесят заявлений. «Ввиду ухода из консерватории профессора Н. А. Римского-Корсакова прошу не считать меня более в числе учеников консерватории»,- писал один из них. Характерно следующее заявление: «Честь имею заявить, что, желая держать экзамен (от себя) по фортепиано на диплом, я имела в виду консерваторию как учреждение художественное… Но, как оказалось, за последнее время СПб. консер­ватория приняла вид и характер полицейского учреждения, а держать экзамен при полицейском участке я не готовилась и от экзамена отказываюсь до более счастливого времени…»

Протесты адресовались не только консерватории, но и Русскому музыкальному обществу. Музыканты отказывались от звания почетного члена Русского музыкального общества, солисты и дирижеры один за другим отказывались от участия в концертах этой организации. Солидарность с петербуржцами проявили москвичи и даже зарубежные музыканты. Положение официальных кругов становилось крайне неприятным. Назревал скандальный срыв концертов. Дирижер Л. Ауэр, пытавшийся нала­дить начало концертного сезона, сообщал вице-президенту Русского музыкального общества: «…Ар­тисты, бойкотирующие нас, распространяют свою деятельность по ту сторону границ!.. Боюсь, что и другие начнут отказываться - Штраус, Марти, не говоря уже о русских. Мне кажется, что единствен­ная возможность начать концерты, а может быть, и квартетные вечера,- телеграфировать великому князю, дать нам во что бы то ни стало временные права автономии, этой несчастной автономии, кото­рая приносит сейчас столько бед. В противном случае я буду вынужден за отсутствием соратников сложить, как и дирекция, оружие.

Чем дальше, тем опасность вынужденного пре­кращения концертов мне кажется все более неизбежной, роковой. Если великий князь захочет по­мочь нам в беде, в которую мы попали, то следовало бы вернуть трех профессоров, о которых идет речь, и тогда все может наладиться».

Весь 1905 год консерватория жила необычайно бурной жизнью. Горячие многолюдные (по нескольку сотен человек!) сходки учащихся, где обсуждались и выяснялись «жгучие вопросы», связанные с внутри-консерваторской и внешней обстановкой, стали в стенах этого учреждения обычным явлением. Единодушное стремление добиться автономии, воз­можности влиять на постановку дела в консервато­рии, улучшения условий учебы объединяло боль­шинство молодежи.

Насущные повседневные задачи переплетались в выступлениях ораторов с вопросами более широко­го общественного значения. Не случайно полиция пристально следила за ходом событий в консервато­рии! В секретных донесениях ее агенты пересказы­вали содержание речей, видя в них призывы, угрожающие устоям государства.

В донесении жандармского полковника директо­ру департамента полиции приведена резолюция, принятая на одной из сходок. Текст ее весьма красноречив. «Отвергая ложный и недостойный взгляд на искусство как на область, отрешенную от жизни, - заявляла молодежь, - мы, ученицы и уче­ники Петербургской консерватории, из чувства со­лидарности со всеми высшими учебными заведени­ями и нашими московскими собратьями не призна­ем возможным, не роняя своего гражданского и человеческого достоинства, продолжать наши заня­тия до тех пор, пока требования народные не найдут себе удовлетворения и вся страна не полу­чит возможности свободно дышать и развиваться».

Неудивительно, что наиболее активные и рево­люционно настроенные учащиеся были взяты охран­кой на учет, у них производились обыски, кое-кто подвергался аресту. Дело доходило до прямых стол­кновений студенчества с полицией.

В этой накаленной обстановке руководство и педагогический коллектив консерватории разбились на два лагеря. В один вошли реакционно настроен­ные профессора и преподаватели, в другой - те, кто сочувствовал студентам, считал их требования спра­ведливыми. В этой группе, естественно, оказались Римский-Корсаков, Глазунов, Лядов и ряд их товарищей. Впитанный ими дух 60-х годов определил в это сложное время близость их взглядов на события. Право консерватории на самоопределение, освобож­дение от ненужной опеки Русского музыкального общества и его высокопоставленных покровителей представлялось им насущной, безотлагательной не­обходимостью, делом первостепенной важности.

Глазунов горячо боролся за справедливость. Он много выступал на заседаниях Художественного совета, протестовал против полицейских мер в отно­шении учащихся, раскрывал махинации дирекции, подтасовывающей результаты опроса учащихся о возобновлении прерванных забастовкой занятий. Его подпись стоит на протоколе, в котором зафикси­ровано требование группы профессоров консервато­рии о том, чтобы дискредитировавший себя дирек­тор этого учреждения подал в отставку.

Глазунов прославился среди музыкантов как «пожиратель нот». Сложнейшие оркестровые парти­туры, объединяющие подчас несколько десятков партий отдельных инструментов и групп инструмен­тов, он исполнял на рояле с такой же свободой, с какой опытный чтец читает только что увиденную им книгу. При этом не только не было ошибок, но сразу же верно передавался сам дух произведения. Теперь ему следовало учить тому же других.

Вслед за классом чтения партитур Глазунову поручили классы инструментовки, гармонии, контра­пункта. И в этих областях он был на должной высоте…

Так в жизни Александра Константиновича от­крылся тридцатилетний период неразрывной связи со старейшим музыкальным учебным заведением, связи, принесшей огромную пользу делу музыкаль­ного образования, огромное удовлетворение самому Глазунову.

Приглашение Александра Константиновича бы­ло результатом растущей известности композитора, растущего его авторитета крупнейшего музыканта. В ближайшие годы этот авторитет прошел испыта­ние, упрочился. Главным испытанием был 1905 год.

Резкие сдвиги происходили в науке, в технике, в искусстве, в общественной жизни, даже в повседнев­ном быту. В столице заработали телефон и кинема­тограф, был пущен трамвай, множилось число авто­мобилей.

Вот как любопытно описывала Елена Павловна Глазунова первую автомашину: «Появился один экипаж в Петербурге - новое изобретение. Это лан­до (может быть также и карета) без лошадей, движимое посредством бензина или керосина. И папенька тоже видел и смеясь сказал, что купит себе, когда будет подешевле…»

Рубеж веков отмечен в России освободительным движением. Рос рабочий класс и становился основ­ной революционной силой, все более и более укреп­лял свои позиции марксизм, в стране углублялись социальные противоречия, назревали революцион­ные события. Наконец, в 1905 году по России прокатилась революционная волна.

Она захватила все слои общества. Активно вы­ступили студенты. Коллективы крупнейших учеб­ных заведений требовали проведения реформ, рас­ширения своих прав. Не осталась в стороне от общего движения и Петербургская консерватория. Происшедшие в ней в то бурное время события самым непосредственным образом коснулись Глазу­нова.

Репертуар Шаляпина был неисчерпаем. Глазу­нов, казалось, тоже помнил наизусть всю кем-либо и когда-либо написанную музыку. Часами они на­слаждались ею, доставляя невыразимое удоволь­ствие присутствующим. Стасов, у которого нередко происходили такие встречи (он жил летом близ Озерков - в Парголове), запечатлел одну из них в письме (от 9 июля 1901 г.) к своей родственнице: «Приехали Шаляпин и Глазунов, уже только около девяти… Потянулись рассказы московские, милан­ские, парижские, петербургские, смехи, веселости, большие перебивания друг дружки. Все-то перебра­ли, что только на язык попадало… Ведь он, Шаля­пин, не только что большой талант, но чудесный, веселый и светлый умница… Но после долгих и пространных разговоров… оба они - Глазунов и Ша­ляпин - так расходились, что объявили: «Нет, нет, музыку надо - пойдемте…» И пошла музыка, да ведь какая чудная! Великолепно! До третьего часа ночи… Аккомпанировал, конечно, все время Глазун, и аккомпанировал отлично! Он так мастерски следил за всеми его форте и пиано, за всеми его бесконеч­ными замедлениями и ускорениями - словно они много раз сыгрывались и спевались. Пропели весь концерт для Павловска, на среду, со всеми пьесами на «бис», значит - было пьес 10, например «Кап­рал» [«Старый капрал» Даргомыжского - А. К.], «Я не сержусь», «Два гренадера» [обе Шумана], «Песнь о блохе» (из «Фауста») Мусоргского, «Ночной смотр» [Глинки], «Червяк», «Генеральская дочь» [«Титуляр­ный советник». Обе Даргомыжского] и т. д., но потом, когда ноты кончились, пошло у них множе­ство вещей наизусть - и Шаляпин все помнит, да и Глазун тоже. Чего только не пропели и не сыграли из одного «Руслана»! Шаляпин так и валяет то басовые, то теноровые партии - вот-то было чудо (да, да, забыл сказать, что Шаляпин пел тоже «Забытого», «Трепак» из «Плясок смерти» Мусорг­ского и еще разные другие вещи)».

Прекрасно передают «дух дружбы», связывав­шей Шаляпина, Глазунова и Стасова, воспоминания Асафьева. Обращаясь мыслями к дням далекой молодости, он писал: «Начало нашего века. В глазах моих среди многого-многого уже уплывающего четко выделяются на высокой дачной террасе, на фоне зелени при закатном освещении три исполинские фигуры. Стасов и Шаляпин, стоя, неотрывно ласко­во смотрят друг на друга; третий из группы - Глазунов, почти равный им ростом, но тяжестью своего тела грузно упирающийся в землю, смотрит вниз, чуть склонив голову, будто прячет свой взор. Однако облик его выражает чувство дружеской приязни и состояние полного покоя. Он благодуше­ствует: „Да, вот здесь, с вами, мне очень хорошо, и я знаю, что вам обоим мое присутствие дорого. В той мере, в какой я также прикосновен русской музыке, о которой у вас сейчас идет речь, я с вами - одно целое”».

Можно упомянуть много людей, связанных с Глазуновым узами дружбы, сердечности, взаимной симпатии. Кроме названных ранее это, например, Александр Николаевич Скрябин, Михаил Михайло­вич Ипполитов-Иванов, Александр Афанасьевич Спендиаров…

Не только выдающиеся музыканты находили удовлетворение в постоянном общении с Глазуно­вым. В числе тех, с кем он часто общался, были художник Илья Ефимович Репин, скульпторы Марк Матвеевич Антокольский, Илья Яковлевич Гинцбург и другие деятели русской культуры. По­стоянные встречи с ними существенно расширяли кругозор молодого композитора.

Летом, если Александр Константинович не уез­жал за границу, его навещали на даче в Озерках (под Петербургом). Здесь Глазунов много сочинял - зимой возможностей для этого было меньше: различ­ные музыкальные занятия, педагогическая деятель­ность (речь о ней впереди), концерты и спектакли заполняли жизнь так плотно, что найти отдушину и сосредоточиться на творчестве было трудно. Другое дело летом. Когда не было гостей, Александр Кон­стантинович начинал работу рано утром и заканчи­вал в 2-3 часа ночи. Если сочинялось хорошо и удавалось сделать все намеченное - спалось крепко. Если -задание» оставалось невыполненным - он за­сыпал не скоро и сон был беспокойным. Однажды что-то в сочинении не получалось. Так и не спра­вившись с ним, Глазунов лег спать. Решение труд­ного места пришло во сне. Проснувшись, Глазунов записал его.

Дача находилась в живописном месте, и, отвле­каясь от музыки, Александр Константинович охотно гулял по окрестностям. Кроме музыкальных интере­сов Глазунов проявлял склонность к астрономии. Он любил подолгу разглядывать звездное небо в специ­ально для этой цели приобретенную большую астро­номическую трубу. Случалось, в разгар оживленного разговора Глазунова с гостями в дверях комнаты появлялась фигура Михаилы - работника, много лет прослужившего в семье композитора, - и следо­вало сообщение: «Пожалуйте, Александр Константинович,  Ларивон  взошли-с».   Это означало,  что на небосводе появилось созвездие Ориона.