What I want to talk about, though, is the huge impression you, the students, and this university made upon me. My sister and I were born in New York City. Our family moved to Athens when the two of us still had our baby teeth. And among the enduring beliefs I absorbed growing up here is a core American idea: Anything is possible in people’s lives. No one should be counted out.

It might seem strange to have learned this in a small Appalachian town. Thirty-five percent of Athens County’s population lives in poverty, the worst in the state. Almost half of my classmates never made it to college. Yet everywhere around me was also evidence that ordinary people could have extraordinary strength and contain possibilities no one imagined—even themselves.

Much of the evidence was right in my home. My parents were immigrants from India and they had somehow found it in themselves to swim against the tides of rural deprivation (in the case of my father) and of restrictions and low expectations for girls (in the case of my mother) to become doctors, to find their way to New York, to meet one another there and marry against caste restrictions, and to ultimately become regarded as local leaders here. But our town and Ohio University provided the rest of the evidence.

I remember, for instance, Karl Fry, a soft-spoken kid in the neighborhood who sometimes mowed our lawn for five bucks when I was in third grade and once showed me a nest of baby copperheads he’d found. When I was in eighth grade, he went to O.U. and made the ice hockey team. By my ninth grade year, he was a starting winger, and I used to go down to Bird Arena to watch him and the team play. I’d stand up against the glass behind the opponent’s goal where I could see up close the incredible speed of the slapshots he and his teammates unleashed, and feel the force of the Bobcats checking the other players against the boards. It seemed to me I was watching a person I had known and yet never knew existed. Karl and the team won the Midwest College Hockey League championship three times. And he also somehow worked hard enough to graduate summa cum laude in computer science, going on to become a computer systems engineer and entrepreneur.

No one comes to Ohio University anointed for the future. Nothing demonstrated that more clearly than the sports. I was here during the dark years of Bobcat football. You learned not to expect much. But you also learned you could still hope for it. My senior year in high school, the O.U. basketball team thrilled us all by winning a berth in the NCAA tournament. I drove my little red Datsun twenty-two hours down to Tampa, Florida, with three friends and two cassette tapes playing over and over—Pink Floyd, “The Wall,” was on one and Def Leppard, “Pyromaniac,” on the other—and we arrived in time to watch the Bobcats pull off a stunning, down-to-the-last-minute, two-point upset of far higher-ranked Illinois State.

Sports was far from the only example showing a kid like me the ways the unanointed could pull off an upset. Graduates of Ohio University have gone on to become senators and governors and to even win a Nobel Prize in chemistry. Alumni include Matt Lauer of the Today Show, Roger Ailes, the President of Fox News, and Nancy Cartwright, the voice of Bart Simpson. O.U. graduates have become C.E.O.s of companies like Charles Schwab, Nationwide Insurance, B.F. Goodrich, Smith and Wesson, Harley Davidson, the Lexus division of Toyota, and, yes, the Olive Garden restaurants. Every one of them sat where you sit today, wondering, as you do, what the world would hold for them.

I am an O.U. alum of sorts, too. As a nerdy high school senior, I took a half-year’s worth of credits—some math and chemistry courses that my school didn’t offer. This place can embolden a kid. I took myself and my peach-fuzz mustache up to a pretty college freshman in organic chem class and asked her out on a date. I think her burst of laughter meant no.

Things didn’t show signs of going much better when I went out west to college. I walked into a medical scientist’s lab and asked him to give me a research job. What did I know about his work? Well, nothing yet, I said. I could actually hear his eyes rolling.

I took a fiction writing class. I’ll write a novel, I said to myself. But it quickly became apparent that I had nothing to say. I picked up the guitar and began writing rock songs with the most abominable lyrics. “Oh the pain, oh the misery,” that gloomy, Morrisey, eighties sort of thing. I liked imagining myself as an artist or a scientist. But I think what I really liked was just the idea of being someone important. And you know where that gets you: nowhere.

When I graduated, there remained the nagging puzzle of how I would get where I might be going, how I make the unexpected and possible happen. There is the usual advice about these matters: work hard; don’t make money or power your goal; be yourself; make a difference. It is all wise advice. But what does it mean you actually do?

I tried lots of things before I eventually ended up with the odd mix of work that I now do. There were several years of what most people would call wandering. But over time I learned that there are two very different satisfactions that you can have in your life.

One is the satisfaction of becoming skilled at something. It almost doesn’t matter what the terrain is. There is a deep, soul-feeding resonance in mastery itself, whether in teaching, writing a complicated software program, coaching a baseball team, or marshalling a group of people to start a new business. I found mine in several places. I found it in surgery, in learning the exact pressure required to take a knife through human skin without going too deep or too shallow, in making decisions under conditions of uncertainty, in drawing people together to accomplish remarkable things for patients. I found it in writing, in the way one can create images and even smells, explore ideas, make people gasp, with the right words snapped together. And I found it in public health, where you can craft small, creative changes that make people’s lives better by the thousands.

Developing a skill is painful, though. It is difficult. And that’s part of the satisfaction. You will only find meaning in what you struggle with. What you struggle to get good at next may not seem the exact right thing for you at first. With time and effort, however, you will discover new possibilities in yourself—an ability to solve problems, for instance, or to communicate, or to create beauty. I never imagined I’d find beauty in surgery. But with time I discovered there could be beauty in the way that I put things together under the skin, beauty no one might ever see, but still strangely satisfying nonetheless.

I said there are at least two kinds of satisfaction, however, and the other has nothing to do with skill. It comes from human connection. It comes from making others happy, understanding them, loving them. The relationships you’ve made are what you will miss most about college. I suspect you did not find forging them nearly as difficult as your classes. Most of you are more worried about the skills and work you will have in your future than the relationships. But neither will you find easy.

Among the many special things about college is that you live surrounded by people of all kinds. They have differences in background—they’re from the trust fund class and the welfare class and everywhere in between; they’re of races and ethnicities of all kinds. More importantly, they have differences in the way they think. They are the religious and the non-religious; they are conservatives, liberals, independents, and indifferents; some want an organic future and some want a technological future; some can’t wait to get out of Ohio and some never want to leave. In few places in life, must you contend with such multiplicity—or learn how rewarding it is. But in an increasingly interconnected world, the capability is crucial. Maintaining it will take effort. The human connections you need to thrive and get along in the world require the work of withholding judgment, seeing the complexities and imperfections of others, and discovering joy in them. People have layers. You must take the time to find them.

Your strengths as human beings come from both the abilities and the relationships you invest in nurturing. The trick you have had to learn to get through college, that you will have to carry with you for life, is how to turn the distractions away, how to focus at least a little bit every day on stuff that will take awhile.

You may ask yourself in difficult moments, “What am I doing this for?” Or worse, you may not. In the next few years, you will join the work world, settle into a town or suburb somewhere. And gradually, you will go from outsider to insider. You will become part of a team and community. In the beginning, their way of doing things, their customs and expectations, won’t make sense. Then, after awhile, they will. You’ll slot right in.

But not everything they do actually makes sense. There are flaws and failures all around, opportunities to make the world concretely better in some way. And those opportunities are among the things I hope you live for. They are why you go to college, why you came to Ohio University.

Yes, you came to begin developing your own areas of knowledge and skill, so you might have a more secure future. And yes, you came for the people you’ve gotten to know, people who will stay with you for a lifetime. But you also came for the ways those abilities and people might help you unlock the unexpected possibilities that lie inside you, the ways they might help you someday make your small mark upon this earth.

In my work, I’ve gotten to know people who have made their world better in extraordinary ways. In my hospital is a surgeon who had the imagination and leadership to successfully marshal a team of more than a dozen surgeons through the nation’s first complete face transplant, and he was still in his thirties. At the New Yorker magazine are colleagues who exposed Abu Ghraib, solved unsolved murders, and created whole new ways of writing. Among those I met at the World Health Organization and most admire is a man who led a program that has nearly accomplished what people told him was impossible—the eradication of polio from the entire globe.

There are a few things about these people that I’ve tried to emulate. All did their part inside the teams and organizations they joined. But somehow they never let themselves be completely defined by the institutions or the way they did things. They were insiders and yet poked at the customs, looking for better ways. If I’m able to do anything of meaning in the places I live and work—and if you are—it will be because we developed the strength to do the same.

For me, that comes from here in this town. I’ve not forgotten that I was an outsider—that I’m a townie and remain connected to vital people and places beyond those with titles and power over me. That is what this college has given you, too. Besides the opportunities to find a career and place for yourself in society, being an OU graduate gives you a chance to remember you are from a place of larger aspirations, a place that values nothing the more than the ability of human beings to make tiny changes to Earth.

We take this moment together, with your family and friends, to celebrate your achievements. You’ve done a difficult and remarkable thing, turning away the distractions, doing the work, and coming this far. But we also come together because you remind us: Anything is possible in people’s lives. No one should be counted out. Especially not you.

Ohio University commencement speech (11.06.2011)

I must therefore try to express myself in an indirect way, by putting before you my own interpretation of the significance of the Nobel Prize in Literature. If this were simply the recognition of merit, or of the fact that an author’s reputation has passed the boundaries of his own country and his own language, we could say that hardly any one of us at any time is, more than others, worthy of being so distinguished. But I find in the Nobel Award something more and something different from such recognition. It seems to me more the election of an individual, chosen from time to time from one nation or another, and selected by something like an act of grace, to fill a peculiar role and to become a peculiar symbol. A ceremony takes place, by which a man is suddenly endowed with some function which he did not fill before. So the question is not whether he was worthy to be so singled out, but whether he can perform the function which you have assigned to him: the function of serving as a representative, so far as any man can be of thing of far greater importance than the value of what he himself has written.

Poetry is usually considered the most local of all the arts. Painting, sculpture, architecture, music, can be enjoyed by all who see or hear. But language, especially the language of poetry, is a different matter. Poetry, it might seem, separates peoples instead of uniting them.

But on the other hand we must remember, that while language constitutes a barrier, poetry itself gives us a reason for trying to overcome the barrier. To enjoy poetry belonging to another language, is to enjoy an understanding of the people to whom that language belongs, an understanding we can get in no other way. We may think also of the history of poetry in Europe, and of the great influence that the poetry of one language can exert on another; we must remember the immense debt of every considerable poet to poets of other languages than his own; we may reflect that the poetry of every country and every language would decline and perish, were it not nourished by poetry in foreign tongues. When a poet speaks to his own people, the voices of all the poets of other languages who have influenced him are speaking also. And at the same time he himself is speaking to younger poets of other languages, and these poets will convey something of his vision of life and something of the spirit of his people, to their own. Partly through his influence on other poets, partly through translation, which must be also a kind of recreation of his poems by other poets, partly through readers of his language who are not themselves poets, the poet can contribute toward understanding between peoples.

In the work of every poet there will certainly be much that can only appeal to those who inhabit the same region, or speak the same language, as the poet. But nevertheless there is a meaning to the phrase «the poetry of Europe», and even to the word «poetry» the world over. I think that in poetry people of different countries and different languages — though it be apparently only through a small minority in any one country — acquire an understanding of each other which, however partial, is still essential. And I take the award of the Nobel Prize in Literature, when it is given to a poet, to be primarily an assertion of the supra-national value of poetry. To make that affirmation, it is necessary from time to time to designate a poet: and I stand before you, not on my own merits, but as a symbol, for a time, of the significance of poetry.

• Русский перевод

This is north-west Zimbabwe in the early eighties, and I am visiting a friend who was a teacher in a school in London. He is here «to help Africa,» as we put it. He is a gently idealistic soul and what he found in this school shocked him into a depression, from which it was hard to recover. This school is like every other built after Independence. It consists of four large brick rooms side by side, put straight into the dust, one two three four, with a half room at one end, which is the library. In these classrooms are blackboards, but my friend keeps the chalks in his pocket, as otherwise they would be stolen. There is no atlas or globe in the school, no textbooks, no exercise books, or biros. In the library there are no books of the kind the pupils would like to read, but only tomes from American universities, hard even to lift, rejects from white libraries, or novels with titles like Weekend in Paris and Felicity Finds Love.

There is a goat trying to find sustenance in some aged grass. The headmaster has embezzled the school funds and is suspended, arousing the question familiar to all of us but usually in more august contexts: How is it these people behave like this when they must know everyone is watching them?

My friend doesn’t have any money because everyone, pupils and teachers, borrow from him when he is paid and will probably never pay him back. The pupils range from six to twenty-six, because some who did not get schooling as children are here to make it up. Some pupils walk many miles every morning, rain or shine and across rivers. They cannot do homework because there is no electricity in the villages, and you can’t study easily by the light of a burning log. The girls have to fetch water and cook before they set off for school and when they get back.

As I sit with my friend in his room, people drop in shyly, and everyone begs for books. «Please send us books when you get back to London,» one man says. «They taught us to read but we have no books.» Everybody I met, everyone, begged for books.

I was there some days. The dust blew. The pumps had broken and the women were having to fetch water from the river. Another idealistic teacher from England was rather ill after seeing what this «school» was like.

On the last day they slaughtered the goat. They cut it into bits and cooked it in a great tin. This was the much anticipated end-of-term feast: boiled goat and porridge. I drove away while it was still going on, back through the charred remains and stumps of the forest.

I do not think many of the pupils of this school will get prizes.

The next day I am to give a talk at a school in North London, a very good school, whose name we all know. It is a school for boys, with beautiful buildings and gardens.

These children here have a visit from some well known person every week, and it is in the nature of things that these may be fathers, relatives, even mothers of the pupils. A visit from a celebrity is not unusual for them.

As I talk to them, the school in the blowing dust of north-west Zimbabwe is in my mind, and I look at the mildly expectant English faces in front of me and try to tell them about what I have seen in the last week. Classrooms without books, without textbooks, or an atlas, or even a map pinned to a wall. A school where the teachers beg to be sent books to tell them how to teach, they being only eighteen or nineteen themselves. I tell these English boys how everybody begs for books: «Please send us books.» I am sure that anyone who has ever given a speech will know that moment when the faces you are looking at are blank. Your listeners cannot hear what you are saying, there are no images in their minds to match what you are telling them – in this case the story of a school standing in dust clouds, where water is short, and where the end of term treat is a just-killed goat cooked in a great pot.

Is it really so impossible for these privileged students to imagine such bare poverty?

I do my best. They are polite.

I’m sure that some of them will one day win prizes.

Then, the talk is over. Afterwards I ask the teachers how the library is, and if the pupils read. In this privileged school, I hear what I always hear when I go to such schools and even universities.

«You know how it is,» one of the teacher’s says. «A lot of the boys have never read at all, and the library is only half used.»

Yes, indeed we do know how it is. All of us.

We are in a fragmenting culture, where our certainties of even a few decades ago are questioned and where it is common for young men and women, who have had years of education, to know nothing of the world, to have read nothing, knowing only some speciality or other, for instance, computers.

What has happened to us is an amazing invention — computers and the internet and TV. It is a revolution. This is not the first revolution the human race has dealt with. The printing revolution, which did not take place in a matter of a few decades, but took much longer, transformed our minds and ways of thinking. A foolhardy lot, we accepted it all, as we always do, never asked, What is going to happen to us now, with this invention of print? In the same way, we never thought to ask, How will our lives, our way of thinking, be changed by this internet, which has seduced a whole generation with its inanities so that even quite reasonable people will confess that once they are hooked, it is hard to cut free, and they may find a whole day has passed in blogging etc.

Very recently, anyone even mildly educated would respect learning, education, and our great store of literature. Of course, we all know that when this happy state was with us, people would pretend to read, would pretend respect for learning. But it is on record that working men and women longed for books, and this is evidenced by the founding of working men’s libraries and institutes, the colleges of the 18th and 19th centuries.

Reading, books, used to be part of a general education.

Older people, talking to young ones, must understand just how much of an education reading was, because the young ones know so much less. And if children cannot read, it is because they have not read.

We all know this sad story.

But we do not know the end of it.

We think of the old adage, «Reading maketh a full man» — and forgetting about jokes to do with over-eating — reading makes a woman and a man full of information, of history, of all kinds of knowledge.

But we in the West are not the only people in the world. Not long ago a friend who had been in Zimbabwe told me about a village where people had not eaten for three days, but they were still talking about books and how to get them, about education.

I belong to an organisation which started out with the intention of getting books into the villages. There was a group of people who in another connection had travelled Zimbabwe at its grass roots. They told me that the villages, unlike what is reported, are full of intelligent people, teachers retired, teachers on leave, children on holidays, old people. I myself paid for a little survey to discover what people in Zimbabwe want to read, and found the results were the same as those of a Swedish survey I had not known about. People want to read the same kinds of books that we in

Europe want to read — novels of all kinds, science fiction, poetry, detective stories, plays, and do-it-yourself books, like how to open a bank account. All of Shakespeare too. A problem with finding books for villagers is that they don’t know what is available, so a set book, like the Mayor ofCasterbridge, becomes popular simply because it just happens to be there. Animal Farm, for obvious reasons, is the most popular of all novels.

Our organisation was helped from the very start by Norway, and then by Sweden. Without this kind of support our supplies of books would have dried up. We got books from wherever we could. Remember, a good paperback from England costs a month’s wages in Zimbabwe: that was before Mugabe’s reign of terror. Now with inflation, it would cost several years’ wages. But having taken a box of books out to a village — and remember there is a terrible shortage of petrol — I can tell you that the box was greeted with tears. The library may be a plank on bricks under a tree. And within a week there will be literacy classes — people who can read teaching those who can’t, citizenship classes — and in one remote village, since there were no novels written in the language Tonga, a couple of lads sat down to write novels in Tonga. There are six or so main languages in Zimbabwe and there are novels in all of them: violent, incestuous, full of crime and murder.

It is said that a people gets the government it deserves, but I do not think it is true of Zimbabwe. And we must remember that this respect and hunger for books comes, not from Mugabe’s regime, but from the one before it, the whites. It is an astonishing phenomenon, this hunger for books, and it can be seen everywhere from Kenya down to the Cape of Good Hope.

This links improbably with a fact: I was brought up in what was virtually a mud hut, thatched. This kind of house has been built always, everywhere there are reeds or grass, suitable mud, poles for walls. Saxon England for example. The one I was brought up in had four rooms, one beside another, and it was full of books. Not only did my parents take books from England to Africa, but my mother ordered books by post from England for her children. Books arrived in great brown paper parcels, and they were the joy of my young life. A mud hut, but full of books.

Even today I get letters from people living in a village that might not have electricity or running water, just like our family in our elongated mud hut. «I shall be a writer too,» they say, «because I’ve the same kind of house you lived in.»

But here is the difficulty, no?

Writing, writers, do not come out of houses without books.

There is the gap. There is the difficulty.

I have been looking at the speeches by some of your recent prizewinners. Take the magnificent Pamuk. He said his father had 500 books. His talent did not come out of the air, he was connected with the great tradition.

Take V.S. Naipaul. He mentions that the Indian Vedas were close behind the memory of his family. His father encouraged him to write, and when he got to England he would visit the British Library. So he was close to the great tradition.

Let us take John Coetzee. He was not only close to the great tradition, he was the tradition: he taught literature in Cape Town. And how sorry I am that I was never in one of his classes, taught by that wonderfully brave, bold mind.

In order to write, in order to make literature, there must be a close connection with libraries, books, with the Tradition.

I have a friend from Zimbabwe, a Black writer. He taught himself to read from the labels on jam jars, the labels on preserved fruit cans. He was brought up in an area I have driven through, an area for rural blacks. The earth is grit and gravel, there are low sparse bushes. The huts are poor, nothing like the well cared-for huts of the better off. A school — but like one I have described. He found a discarded children’s encyclopaedia on a rubbish heap and taught himself from that.

On Independence in 1980 there was a group of good writers in Zimbabwe, truly a nest of singing birds. They were bred in old Southern Rhodesia, under the whites — the mission schools, the better schools. Writers are not made in Zimbabwe. Not easily, not under Mugabe.

All the writers travelled a difficult road to literacy, let alone to becoming writers. I would say learning to read from the printed labels on jam jars and discarded encyclopaedias was not uncommon. And we are talking about people hungering for standards of education beyond them, living in huts with many children — an overworked mother, a fight for food and clothing.

Yet despite these difficulties, writers came into being. And we should also remember that this was Zimbabwe, conquered less than a hundred years before. The grandparents of these people might have been storytellers working in the oral tradition. In one or two generations there was the transition from stories remembered and passed on, to print, to books. What an achievement.

Books, literally wrested from rubbish heaps and the detritus of the white man’s world. But a sheaf of paper is one thing, a published book quite another. I have had several accounts sent to me of the publishing scene in Africa. Even in more privileged places like North Africa, with its different tradition, to talk of a publishing scene is a dream of possibilities.

Here I am talking about books never written, writers that could not make it because the publishers are not there. Voices unheard. It is not possible to estimate this great waste of talent, of potential. But even before that stage of a book’s creation which demands a publisher, an advance, encouragement, there is something else lacking.

Writers are often asked, How do you write? With a wordprocessor? an electric typewriter? a quill? longhand? But the essential question is, «Have you found a space, that empty space, which should surround you when you write?» Into that space, which is like a form of listening, of attention, will come the words, the words your characters will speak, ideas — inspiration.

If a writer cannot find this space, then poems and stories may be stillborn.

When writers talk to each other, what they discuss is always to do with this imaginative space, this other time. «Have you found it? Are you holding it fast?»

Let us now jump to an apparently very different scene. We are in London, one of the big cities. There is a new writer. We cynically enquire, Is she good-looking? If this is a man, charismatic? Handsome? We joke but it is not a joke.

This new find is acclaimed, possibly given a lot of money. The buzzing of paparazzi begins in their poor ears. They are feted, lauded, whisked about the world. Us old ones, who have seen it all, are sorry for this neophyte, who has no idea of what is really happening.

He, she, is flattered, pleased.

But ask in a year’s time what he or she is thinking – I’ve heard them: «This is the worst thing that could have happened to me,» they say.

Some much publicised new writers haven’t written again, or haven’t written what they wanted to, meant to.

And we, the old ones, want to whisper into those innocent ears. «Have you still got your space? Your soul, your own and necessary place where your own voices may speak to you, you alone, where you may dream. Oh, hold onto it, don’t let it go.»

My mind is full of splendid memories of Africa which I can revive and look at whenever I want. How about those sunsets, gold and purple and orange, spreading across the sky at evening. How about butterflies and moths and bees on the aromatic bushes of the Kalahari? Or, sitting on the pale grassy banks of the Zambesi, the water dark and glossy, with all the birds of Africa darting about. Yes, elephants, giraffes, lions and the rest, there were plenty of those, but how about the sky at night, still unpolluted, black and wonderful, full of restless stars.

There are other memories too. A young African man, eighteen perhaps, in tears, standing in what he hopes will be his «library.» A visiting American seeing that his library had no books, had sent a crate of them. The young man had taken each one out, reverently, and wrapped them in plastic. «But,» we say, «these books were sent to be read, surely?» «No,» he replies, «they will get dirty, and where will I get any more?»

This young man wants us to send him books from England to use as teaching guides.

«I only did four years in senior school,» he says, «but they never taught me to teach.»

I have seen a teacher in a school where there were no textbooks, not even a chalk for the blackboard. He taught his class of six to eighteen year olds by moving stones in the dust, chanting «Two times two is …» and so on. I have seen a girl, perhaps not more than twenty, also lacking textbooks, exercise books, biros, seen her teach the A B C by scratching the letters in the dirt with a stick, while the sun beat down and the dust swirled.

We are witnessing here that great hunger for education in Africa, anywhere in the Third World, or whatever we call parts of the world where parents long to get an education for their children which will take them out of poverty.

I would like you to imagine yourselves somewhere in Southern Africa, standing in an Indian store, in a poor area, in a time of bad drought. There is a line of people, mostly women, with every kind of container for water. This store gets a bowser of precious water every afternoon from the town, and here the people wait.

The Indian is standing with the heels of his hands pressed down on the counter, and he is watching a black woman, who is bending over a wadge of paper that looks as if it has been torn from a book. She is reading Anna Karenin.

She is reading slowly, mouthing the words. It looks a difficult book. This is a young woman with two little children clutching at her legs. She is pregnant. The Indian is distressed, because the young woman’s headscarf, which should be white, is yellow with dust. Dust lies between her breasts and on her arms. This man is distressed because of the lines of people, all thirsty. He doesn’t have enough water for them. He is angry because he knows there are people dying out there, beyond the dust clouds. His older brother had been here holding the fort, but he had said he needed a break, had gone into town, really rather ill, because of the drought.

This man is curious. He says to the young woman, «What are you reading?»

«It is about Russia,» says the girl.

«Do you know where Russia is?» He hardly knows himself.

The young woman looks straight at him, full of dignity, though her eyes are red from dust, «I was best in the class. My teacher said I was best.»

The young woman resumes her reading. She wants to get to the end of the paragraph.

The Indian looks at the two little children and reaches for some Fanta, but the mother says, «Fanta makes them thirstier.»

The Indian knows he shouldn’t do this but he reaches down to a great plastic container beside him, behind the counter, and pours out two mugs of water, which he hands to the children. He watches while the girl looks at her children drinking, her mouth moving. He gives her a mug of water. It hurts him to see her drinking it, so painfully thirsty is she.

Now she hands him her own plastic water container, which he fills. The young woman and the children watch him closely so that he doesn’t spill any.

She is bending again over the book. She reads slowly. The paragraph fascinates her and she reads it again.

«Varenka, with her white kerchief over her black hair, surrounded by the children and gaily and good-humouredly busy with them, and at the same visibly excited at the possibility of an offer of marriage from a man she cared for, looked very attractive. Koznyshev walked by her side and kept casting admiring glances at her. Looking at her, he recalled all the delightful things he had heard from her lips, all the good he knew about her, and became more and more conscious that the feeling he had for her was something rare, something he had felt but once before, long, long ago, in his early youth. The joy of being near her increased step by step, and at last reached such a point that, as he put a huge birch mushroom with a slender stalk and up-curling top into her basket, he looked into her eyes and, noting the flush of glad and frightened agitation that suffused her face, he was confused himself, and in silence gave her a smile that said too much.»

This lump of print is lying on the counter, together with some old copies of magazines, some pages of newspapers with pictures of girls in bikinis.

It is time for the woman to leave the haven of the Indian store, and set off back along the four miles to her village. Outside, the lines of waiting women clamour and complain. But still the Indian lingers. He knows what it will cost this girl — going back home, with the two clinging children. He would give her the piece of prose that so fascinates her, but he cannot really believe this splinter of a girl with her great belly can really understand it.

Why is perhaps a third of Anna Karenin here on this counter in a remote Indian store? It is like this.

A certain high official, from the United Nations as it happens, bought a copy of this novel in a bookshop before he set out on his journey to cross several oceans and seas. On the plane, settled in his business class seat, he tore the book into three parts. He looked around his fellow passengers as he did this, knowing he would see looks of shock, curiosity, but some of amusement. When he was settled, his seat belt tight, he said aloud to whomever could hear, «I always do this when I’ve a long trip. You don’t want to have to hold up some heavy great book.» The novel was a paperback, but, true, it is a long book. This man is well used to people listening when he spoke. «I always do this, travelling,» he confided. «Travelling at all these days, is hard enough.» And as soon as people were settling down, he opened his part of Anna Karenin, and read. When people looked his way, curiously or not, he confided in them. «No, it really is the only way to travel.» He knew the novel, liked it, and this original mode of reading did add spice to what was after all a well known book.

When he reached the end of a section of the book, he called the air hostess, and sent the chapters back to his secretary, travelling in the cheaper seats. This caused much interest, condemnation, certainly curiosity, every time a section of the great Russian novel arrived, mutilated but readable, in the back part of the plane. Altogether, this clever way of reading Anna Karenina makes an impression, and probably no one there would forget it.

Meanwhile, in the Indian store, the young woman is holding on to the counter, her little children clinging to her skirts. She wears jeans, since she is a modern woman, but over them she has put on the heavy woollen skirt, part of the traditional dress of her people: her children can easily cling onto its thick folds.

She sends a thankful look to the Indian, whom she knew liked her and was sorry for her, and she steps out into the blowing clouds.

The children are past crying, and their throats are full of dust.

This was hard, oh yes, it was hard, this stepping, one foot after another, through the dust that lay in soft deceiving mounds under her feet. Hard, but she was used to hardship, was she not? Her mind was on the story she had been reading. She was thinking, She is just like me, in her white headscarf, and she is looking after children, too. I could be her, that Russian girl. And the man there, he loves her and will ask her to marry him. She had not finished more than that one paragraph. Yes, she thinks, a man will come for me, and take me away from all this, take me and the children, yes, he will love me and look after me.

She steps on. The can of water is heavy on her shoulders. On she goes. The children can hear the water slopping about. Half way she stops, sets down the can.

Her children are whimpering and touching it. She thinks that she cannot open it, because dust would blow in. There is no way she can open the can until she gets home.

«Wait,» she tells her children, «wait.»

She has to pull herself together and go on.

She thinks, My teacher said there is a library, bigger than the supermarket, a big building and it is full of books. The young woman is smiling as she moves on, the dust blowing in her face. I am clever, she thinks. Teacher said I am clever. The cleverest in the school — she said I was. My children will be clever, like me. I will take them to the library, the place full of books, and they will go to school, and they will be teachers — my teacher told me I could be a teacher. My children will live far from here, earning money. They will live near the big library and enjoy a good life.

You may ask how that piece of the Russian novel ever ended up on that counter in the Indian store?

It would make a pretty story. Perhaps someone will tell it.

On goes that poor girl, held upright by thoughts of the water she will give her children once home, and drink a little of herself. On she goes, through the dreaded dusts of an African drought.

We are a jaded lot, we in our threatened world. We are good for irony and even cynicism. Some words and ideas we hardly use, so worn out have they become. But we may want to restore some words that have lost their potency.

We have a treasure-house of literature, going back to the Egyptians, the Greeks, the Romans. It is all there, this wealth of literature, to be discovered again and again by whoever is lucky enough to come upon it. A treasure. Suppose it did not exist. How impoverished, how empty we would be.

We own a legacy of languages, poems, histories, and it is not one that will ever be exhausted. It is there, always.

We have a bequest of stories, tales from the old storytellers, some of whose names we know, but some not. The storytellers go back and back, to a clearing in the forest where a great fire burns, and the old shamans dance and sing, for our heritage of stories began in fire, magic, the spirit world. And that is where it is held, today.

Ask any modern storyteller and they will say there is always a moment when they are touched with fire, with what we like to call inspiration, and this goes back and back to the beginning of our race, to the great winds that shaped us and our world.

The storyteller is deep inside every one of us. The story-maker is always with us. Let us suppose our world is ravaged by war, by the horrors that we all of us easily imagine. Let us suppose floods wash through our cities, the seas rise. But the storyteller will be there, for it is our imaginations which shape us, keep us, create us -for good and for ill. It is our stories that will recreate us, when we are torn, hurt, even destroyed. It is the storyteller, the dream-maker, the myth-maker, that is our phoenix, that represents us at our best, and at our most creative.

That poor girl trudging through the dust, dreaming of an education for her children, do we think that we are better than she is — we, stuffed full of food, our cupboards full of clothes, stifling in our superfluities?

I think it is that girl, and the women who were talking about books and an education when they had not eaten for three days, that may yet define us.

Nobel Lecture (07.12.2007)

Finally, a few words to end this short speech: my admiration for your royal family, your country, your people, your literature, does not date from this day alone. Love of letters and learning has been a tradition with the royal house of Sweden as with your entire noble nation. Founded by an illustrious soldier, the Swedish dynasty is one of the most glorious in the world. May His Majesty the King, the chivalrous King of a chivalrous people, permit a stranger, a free writer honoured by the Swedish Academy, to express to him these sentiments of profound respect and deep emotion.

10/12/1933

• Русский перевод

Всем вам, получающим свои первые университетские дипломы, я хочу сказать, что ваше поколение мне очень симпатично, что я жду от вас много хорошего и желаю всего наилучшего.

Сегодняшняя церемония является долгожданным завершением процесса вашего взросления. Наконец-то вас можно официально называть взрослыми людьми, пусть с биологической точки зрения вы ими стали годам к пятнадцати. Мне жаль, насколько только возможно, что для получения аттестата зрелости потребовалось потратить так много денег и времени.

Я не подсчитывал, сколько денег и времени у вас ушло, чтобы получить дипломы. Какими бы не были эти цифры, они, безусловно, заслуживают только такой реакции: Ничего себе! Ух-ты! Вот это да!

Спасибо вам, и пусть Господь благословит тех, кто сделал возможным ваше обучение в этом престижном американском университете. Получая образование, становясь эрудированными и умелыми людьми, вы сделали этот мир лучше, чем он был до того, как вы сюда поступили.

Встречались ли мы раньше? Нет. Но я много размышлял о таких, как вы. Мужчин, присутствующих здесь, я называл бы Адамами, женщин — Евами. Кто из нас подолгу не размышлял об Адаме и Еве?

Ваш университет — это рай, из которого вас скоро выгонят. Почему? Вы вкусили плоды с древа познания. Эти плоды уже у вас в животах.

А кто же я? Раньше я был Адамом. Но сейчас я уже Мафусаил .

А кто же из нас дьявол? Тот, кто обидит ребенка.

Что же может сказать этот Мафусаил, прожив не так уж мало? Я поведаю вам, что мне сказал другой Мафусаил — Джо Хеллер, хорошо вам изветный как автор «Уловки 22″. Как-то мы встретились на вечеринке у одного мультимиллиардера в Лонг-Айленде и я спросил Джо: «Как ты относишься к тому, что этот человек только за вчерашний вечер мог заработать больше, чем тебе принесла твоя «Уловка 22″ за последние сорок лет. А ведь это одна из самых популярных книг в мире».

Джо ответил: «У меня есть что-то такое, чего у него не будет никогда».

«Что же это, Джо?» — спросил я.

И он ответил: «Осознание того, что мне достаточно».

Возможно, эту историю будут вспоминать те Адамы и Евы, присутствующие здесь, которым через много лет придется признать, что все в их жизни не так как хотелось бы, что они не стали миллиардерами, несмотря на образование, которое они здесь получили.

Это может случиться с тем людьми, которые интересуются не деньгами и цифрами в графе «Прибыль», а чем-то другим. Мы зовем этих людей святыми. Я, по крайне мере, зову их так.

Люди, одевающиеся в дорогих магазинах, иногда спрашивают меня, оскаливаясь при этом, как будто хотят меня укусить, верю ли я в перераспределение богатства. Я могу только ответить, что совершенно не важно, что я думаю об этом, что богатства перераспределяются каждый час, да еще таким образом, что и представить себе невозможно.

Сумма, которая составляет Нобелевскую премию, сегодня кажется ничтожной в сравнении с тем, сколько получает футболист местной команды за один сезон.

Вот уже сто лет Нобелевская премия является самой значительной премией, которой награждают химиков, физиков, физиологов, медиков, писателей и миротворцев, принесших огромную пользу человечеству. Сейчас эта премия составляет что-то около одного миллиона долларов. По счасливой случайности эти деньги достались нам от одного шведа, который подарил нам динамит, смешав глину и нитроглицерин.

БА-БАХ!

По замыслу Альфреда Нобеля эта премия должна была сделать ученых богатыми и независимыми, а также защитить от нападок политиков и спонсоров, которые могут помешать их работе.

Но сегодня, в мире спорта и развлечений, Уолл-Стрита и судебных процессов, миллион долларов - это лишь одна белая фишка. Если верить таблоидам и вечерним выпускам новостей, миллион долларов в наш 1998 — это «сущие копейки».

Мне вспоминается одна сцена из фильма У.К. Филдса. Действие фильма происходит во времена золотой лихорадки. Филдс наблюдает за игрой в покер и, чтобы привлечь к себе внимание, кладет на стол стодолларовую купюру. Игроки бросают мимолетный взгляд, но практически не отрываются от игры. Наконец, кто-то из них говорит: «Дайте ему одну фишку».

Но для большинства американцев плата за обучение — это не такая уж и маленькая сумма, отнюдь не гроши, хотя она составляет небольшой процент от миллиона. Можем ли мы утверждать, что в последнее время ученая степень гарантирует мировое признание и богатства, несравнимые с доходом обычной семьи?

Иногда. Безусловно, Райс может похвастаться своими звездными выпускниками. Из тех кого знаю я, например, Ларри Макмарти. Но большинство выпускников Райс, равно как и Гарварда, Оксфорда, Сорбонны или еще каких университетов, трудятся, скорее, на благо своего городка или штата, нежели на благо всей нации в целом. В отличии от национальных героев они получают меньшее жалование и не так популярны. По-видимому, вместо славы они время от времени будут испытывать чувство удовлетворения от того, что кто-то искренне благодарен им за хорошо выполненную работу.

Со временем это ждет большую часть Адамов и Ев этого выпуска, хотя и не всех. Кто-то найдет свое призвание в том, чтобы создавать и укреплять свои семьи. И если это действительно окажется так — возлюбите свое призвание, ибо это самое важное в мире, который мы все создаем, защищаем, за который боремся.

Все остальное всего лишь суета.

Вы свободное поколение, и кто знает, куда вас занесет судьба — в Нью-Йорк, Вашингтон, Хьюстон, Париж, а может — в Австралию или Шанхай, или Куала-Лумпур.

Марк Твен, к слову не получивший Нобелевской премии, прожил жизнь, полную смысла. На склоне лет он задался вопросом, для чего мы все живем. Он пришел к довольно краткому ответу. Мне его ответ по душе. Думаю он и вы с ним согласитесь:

«Чтобы соседи думали о нас хорошо».

Соседи — это люди, которые знают вас, с которыми вы время от времени встречаетесь, разговариваете, которым вы можете быть полезны. Конечно, их не так много, как, скажем, поклонников у Мадонны или Майкла Джордана.

Чтобы заслужить их лестные отзывы, вы должны применять навыки, которые вы здесь приобрели, а также принимать правила честной игры и хорошего тона, которые придумали до вас, те о которых вы читали в книгах.

Наверное, кто-то из вас даже получит Нобелевскую премию. Хотите пари? Это всего лишь миллион долларов, но как говорится, лучше, чем ничего.

Эта речь почти вдвое длиннее Геттесбергского обращения Авраама Линкольна — самого великого прозведения американского ораторского искусства. Линкольн был убит за свои убеждения. Вильям Марш Райс, основатель этого университета, еще один идеалист, был убит потому, что был богат. Какая разница!? И тот, и другой прославились не при жизни.

Моя речь была написана специально для этой церемонии. Но любое обращение к выпускникам я всегда заканчиваю рассказом о своем дяде Алексе, младшем брате моего отца. Окончив Гарвард, Алекс Воннегут честно работал страховым агентом в Индианаполисе. Он был начитанным, образованным человеком.

Дяде Алексу всегда не нравилось, что люди редко замечают, когда они по-настоящему счастливы. У него самого это довольно неплохо получалось. Мы могли потягивать лимонад, спасаясь от жары под кроной яблони, а дядя прервать разговор словами: «Если не это здорово, то что же?»

Я надеюсь, вы, Адамы и Евы, все жизнь будете поступать так же. Когда все у вас прекрасно и безмятежно, остановитесь и во весь голос спросите: «Если не это здорово, то что же?» Поднимите руки, если вы обещаете.

Это была моя первая просьба. Я хочу попросить вас еще кое о чем. Я прошу об этом не только выпускников, а всех присутствующих здесь, даже Малкольма Гиллиса. Я хочу, чтобы вы опять подняли руки после того, как я спрошу:

«У кого из вас был учитель (неважно, в школе или колледже), который помог понять, насколько жизнь увлекательна, который заставил вас гордиться тем, что вы живете в этом мире?»

Опустите руки и скажите имя этого человека всем, кто сидит или стоит рядом с вами.

Сделали? Спасибо.

Если не это здорово, то что же?

Спасибо за внимание. Счастливого пути!

Университет Райс (09.05.1998)

For those of you getting your first university degrees, I like your generation a lot, and I expect good things from you, and wish you well.

This is a long-delayed puberty ceremony. You are at last officially full-grown men and women — what you were biologically by the age of fifteen or so. I am sorry as I can be that it took so long and cost so much for you to at last receive licenses as grownups.

I have not calculated how much your diplomas cost in time and money. Whatever those ballpark figures are, they surely deserve this reaction from me today: Wow. Wow. Wow.

Thank you, and God bless you and those who made it possible for you to study at this great American university. By becoming informed and reasonable and capable adults, you have made this a better world than it was before you got here.

Have we met before? No. But I have thought a lot about people like you. You men here are Adam. You women are Eve. Who hasn’t thought a lot about Adam and Eve?

This is Eden, and you’re about to be kicked out. Why? You ate the knowledge apple. It’s in your tummies now.

And who am I? I used to be Adam. But now I am Methuselah.

And who is a serpent among us? Anyone who would strike a child.

So what does this Methuselah have to say to you, since he has lived so long? I’ll pass on to you what another Methuselah said to me. He’s Joe Heller, author, as you know, of Catch 22. We were at a party thrown by a multi-billionaire out on Long Island, and I said, »Joe, how does it make you feel to realize that only yesterday our host probably made more money than Catch 22, one of the most popular books of all time, has grossed world-wide over the past forty years?»

Joe said to me, »I have something he can never have.»

I said, »What’s that, Joe?»

And he said, »The knowledge that I’ve got enough.»

His example may be of comfort to many of you Adams and Eves, who in later years will have to admit that something has gone terribly wrong — and that, despite the education you received here, you have somehow failed to become billionaires.

This can happen to people who are interested in something other than money, other than the bottom line. We call such people saints — or I do.

Well-dressed people ask me sometimes, with their teeth bared, as though they were about to bite me, if I believe in a redistribution of wealth. I can only reply that it doesn’t matter what I think, that wealth is already being redistributed every hour, often in ways which are absolutely fantastic.

Nobel Prizes are peanuts when compared with what a linebacker for the Cowboys makes in a single season nowadays.

For about a hundred years now, the most lucrative prize for a person who made a really meaningful contribution to the culture of the world as a physicist, a chemist, a physiologist, a physician, a writer, or a maker of peace, has been the Nobel Prize. It is about a million dollars now. Those dollars come, incidentally, from a fortune made by a Swede who mixed clay with nitroglycerin and gave us dynamite.

KABOOM!

Alfred Nobel intended that his prizes make the planet’s most valuable inhabitants independently wealthy, so that their work could not be inhibited or bent this way or that way by powerful politicians or patrons.

But one million dollars is only a white chip now — in the worlds of sports and entertainment, on Wall Street, in many lawsuits, as compensation for executives of our larger corporations.

One million dollars in the tabloids and on the evening news is «chump change» in 1998.

I am reminded of a scene in a W. C. Fields movie, in which he is watching a poker game in a saloon in a gold-rush town. Fields announces his presence by putting a one-hundred-dollar bill on the table. The players barely look up from the game. One of them finally says, «Give him a white chip.»

But the cost of a college education, a minor fraction of a million dollars, is anything but chump change to most Americans. Have academic degrees in the past been passports to international glory, to wealth grotesquely out of scale with the needs of ordinary families?

In a few cases. Rice can no doubt name a handful of celebrities who came from here. Larry McMurtry I know about. But most graduates from Rice, or from Harvard, or Oxford, or the Sorbonne, or anyplace else you care to name, have been of use locally rather than nationally. They have commonly been rewarded with modest but adequate amounts of money — and even less fame. In place of fame, they may have had to be content with someone’s seemingly heartfelt thanks for something well done from time to time.

In time, this will prove to have been the destiny of most, but not all, of the Adams and Eves in this, the Class of 1998 at Rice, and the graduate students as well. They will find themselves building or strengthening their communities. Please love such a destiny, if it turns out to be yours — for communities are all that is substantial about what we create or defend or maintain in this World.

All the rest is hoop-la.

For your footloose generation, that community could as easily be in New York City or Washington, DC or Paris — as in Houston — or Adelaide, Australia, or Shanghai, or Kuala Lampur.

Mark Twain, at the end of a profoundly meaningful life, for which he never received a Nobel Prize, asked himself what it was we all lived for. He came up with six words which satisfied him. They satisfy me, too. They should satisfy you:

»The good opinion of our neighbors.»

Neighbors are people who know you, can see you, can talk to you — to whom you may have been of some help or beneficial stimulation. They are not nearly as numerous as the fans, say, of Madonna or Michael Jordan.

To earn their good opinions, you should apply the special skills you have learned here, and meet the standards of decency and honor and fair play set by exemplary books and elders.

It’s even money that one of you will get a Nobel Prize. Wanna bet? It’s only a million bucks, but what the heck. That’s better than a sharp stick in the eye, as the saying goes.

This speech is now almost twice as long as the most efficient oration ever uttered by an American: Abraham Lincoln’s Gettysburg Address. Lincoln was murdered for his ideals. The founder of this university, William Marsh Rice, another idealist, was murdered for his money. Whatever! The good both men did lives after them.

Up to this point this speech has been new stuff, written for this place and this occasion. But every graduation address I’ve delivered has ended, and this one will, too, with old stuff about my Uncle Alex, my father’s kid brother. A Harvard graduate, Alex Vonnegut was locally useful in Indianapolis as an honest insurance agent. He was also well-read and wise.

One thing which Uncle Alex found objectionable about human beings was that they seldom took time out to notice when they were happy. He himself did his best to acknowledge it when times were sweet. We could be drinking lemonade in the shade of an apple tree in the summertime, and he would interrupt the conversation to say, «If this isn’t nice, what is?»

So, I hope that you Adams and Eves in front of me will do the same for the rest of your lives. When things are going sweetly and peacefully, please pause a moment, and then say out loud: »If this isn’t nice, what is?» Hold up your hands if you promise to do that.

That’s one favor I’ve asked of you.

Now I ask you for another one. I ask it not only of the graduates, but of everyone here, including even Malcolm Gillis, so keep your eyes on him. I’ll want a show of hands, after I ask this question:

»How many of you have had a teacher at any level in your educations who made you more excited to be alive, prouder to be alive, than you had previously believed possible?»

Hold up your hands, please.

Now take down your hands and say the name of that teacher to someone sitting or standing near you.

All done? Thank you.

If this isn’t nice, what is?

I thank you for your attention. Hey, presto! God speed.

Rice University commencement address (09.05.1998)

Поэтому я вынужден попытаться выразить то, что чувствую, непрямо, изложив вам свое представление о значении Нобелевской премии по литературе. Если бы речь шла просто о признании заслуг и известности автора за пределами его страны, у иноязычного читателя, едва ли можно было бы счесть кого-либо из нас, поэтов любых времен, более других достойным такого отличия. Но, на мой взгляд, Нобелевская премия — нечто иное и большее.Присуждаемая представителям разных народов, она, как мне кажется, скорее означает, что человек избран неким, как будто бы свыше ниспосланным актом милости выполнять особую, новую для него роль и стать особым символом. Совершается церемония, в результате коей на человека неожиданно возложена новая для него миссия. И вопрос не в том, достоин ли он столь высокой награды, а в том — сможет ли он выполнить возложенную на него миссию: быть представителем, насколько это вообще возможно для человека, чего-то гораздо более значительного, чем его собственное творчество.

Из всех искусств поэзию обычно считают наиболее привязанной к определенной местности, определенной культуре. Живопись, скульптуру, архитектуру, музыку могут воспринимать все, кто их созерцает и слышит. Но язык, особенно язык поэзии, — совсем иное дело. Может показаться, будто поэзия разделяет, а не объединяет людей.

Но вместе с тем мы должны помнить: язык воздвигает барьеры, зато сама поэзия дает стимул к их преодолению. Наслаждаться поэзией, созданной на другом языке, — значит наслаждаться общением с народом, говорящим на этом языке, значит понять этот народ, и это понимание иным путем недоступно. Вспомним историю поэзии в Европе и великое влияние, оказываемое поэзией одного языка на поэзию другого; нужно помнить о безмерном долге каждого значительного поэта поэтам не только своего языка, но и иноязычным. Вдумаемся — поэзия любой страны и любого языка пришла бы в упадок и погибла, если бы ее не питала поэзия других языков. В обращении поэта к своему народу звучат голоса всех иноязычных поэтов, оказавших воздействие на его творчество. В то же время младшие иноязычные поэты воспринимают его поэзию и в свою очередь передадут частицу его мировосприятия, в известной мере дух его народа своему народу. Частично путем влияния на поэтов, частично через переводы, в которых эти иноязычные поэты на свой лад воспроизводят его стихотворения, частично через читателей, способных прочитать его на его родном языке, поэт может помочь народам понять друг друга.

Конечно, многое в творчестве каждого поэта находит отклик лишь у тех, кто живет в одной с ним стране и говорит на том же языке. Тем не менее есть смысл в понятии «европейская поэзия» и даже «мировая поэзия». Думаю, именно в поэзии люди разных стран и языков — хотя в любой стране это очевидно лишь по немногочисленному меньшинству — обретают понимание друг друга, и сколь бы неполным, частичным оно ни было, оно все равно существенно. И я расцениваю присуждение Нобелевской премии по литературе поэту прежде всего как утверждение наднациональной ценности поэзии. С этой целью время от времени и награждают поэта: и вот я — перед вами, но не благодаря личным заслугам, а как символ, по крайней мере на какое-то время, высокого назначения поэзии.

Нобелевская лекция. Стокгольм (10.12.1948)

Нередко в темноте вы спотыкаетесь об истину, сталкиваетесь с ней, перед вами, случается, мелькает образ или очертания, как будто напоминающие истину, хотя, как правило, вы даже не отдаете себе в этом отчета. Однако истинная правда в том, что в драматическом искусстве никогда не существует одной правды. Их много. Одна правда бросает вызов другой, они отталкиваются друг от друга, отражают, игнорируют, дразнят и ослепляют друг друга. Иногда кажется, что вы схватили правду и на мгновение зажали ее в кулаке, но она исчезает, проскользнув сквозь пальцы.

Меня часто спрашивают, как рождаются мои пьесы. Но я не могу объяснить. Как никогда не могу рассказать, о чем они. Разве что отвечу: это то, что произошло. Люди так говорили. Так поступали.

Большая часть пьес возникла из строчки, слова или образа. Образ обычно идет за словом. Приведу два примера: вдруг мне в голову, непонятно откуда, пришли две строчки, за каждой последовал образ, а за ним уж последовал и я.

Я говорю о пьесах «Возвращение домой» и «Старые времена». Первая строчка в «Возвращении домой» — «Куда ты дел ножницы?». Первая строчка в «Старых временах» — «Темные».

В обоих случаях никакой другой информации у меня не было.

В первой пьесе один человек явно искал ножницы и спрашивал, куда они подевались, у другого, который, как он подозревал, их утащил. Но почему-то я уже знал, что второму нет никакого дела до ножниц, да и вопрос он пропустил мимо ушей. Слово «темные» представилось мне описанием чьих-то волос, пожалуй, женских, и оно звучало как ответ. В обоих случаях я почувствовал, что должен исследовать происходящее. Восприятие было зрительное — очень медленный, точно в кино, переход от тени к свету.

Сначала я всегда обозначаю героев буквами А, В и С. В пьесе, которая потом стала «Возвращением домой», я увидел, как один человек входит в пустую комнату и задает свой вопрос другому, помладше, который сидит на уродливом диване и читает в газете о результатах скачек. Мне подумалось, что А — это отец, В — его сын, но доказательств у меня не было. Однако скоро мое предположение подтвердилась, когда В (впоследствии ставший Лени) сказал А (впоследствии ставшему Максом): «Пап, ты не против, если я сменю тему? Хочу тебя кое о чем спросить. Насчет того обеда. Как бы это назвать? То, что мы ели. Почему бы тебе не купить собаку? Ты собачий повар. Честно. Ты готовишь как будто для своры собак». Раз В называет собеседника «папой», разумно заключить, что перед нами отец и сын. Очевидно, что А умеет готовить, но В довольно плохого мнения о его кулинарных способностях. Значит ли это, что у В нет матери? Мне это не было известно. Но, как я сказал себе тогда, вначале мы никогда не знаем, что будет в конце.

«Темные». Большое окно. Вечернее небо. Мужчина А (впоследствии Дили) и женщина В (впоследствии Кейт) сидят и пьют вино. «Полная или худая?» — спрашивает мужчина. О ком они говорят? Но потом я вижу стоящую у окна женщину С (впоследствии Анну) при другом освещении, спиной к ним, с темными волосами.

Удивительное это мгновение — мгновение, когда рождаются персонажи, которых совсем недавно еще не существовало. Далее следует нечто прерывистое, смутное, похожее на галлюцинацию, хотя иногда стремительное, словно лавина. Автор находится в странном положении. В том смысле, что персонажи совсем ему не рады. Герои сопротивляются, с ними трудно жить, их невозможно определить. И уж конечно, им нельзя диктовать свою волю. В определенном смысле вы играете с ними в бесконечную игру: кошки-мышки, жмурки, прятки. И наконец вы обнаруживаете, что перед вами люди из плоти и крови, люди, обладающие собственными желаниями и эмоциями, состоящие из компонентов, которые вы не в состоянии изменить, переделать или извратить.

Таким образом, язык в искусстве оказывается весьма сомнительным феноменом — зыбучим песком, батутом, подмерзшей лужей — и может уйти из-под ног автора в любой момент.

Но, как я сказал, поиски правды никогда не прекращаются. Их нельзя оттягивать, откладывать на потом. Их приходится вести тут же, на месте.

Политический театр являет собою совершенно иной комплекс проблем. Любой ценой следует избегать проповеди. Важна объективность. Героям нужно разрешить дышать свободно, автор не может ограничивать или сковывать их в соответствии с собственными вкусами, настроениями или предрассудками. Ему следует быть готовым рассматривать их с разных точек зрения, во всевозможных непредсказуемых ситуациях, иногда ставить в безвыходное положение, но все же разрешать идти туда, куда им хочется. Этот прием используется не всегда. Политическая сатира никогда не следует ни одной из вышеуказанных рекомендаций, она делает нечто прямо противоположное, выполняя присущую только ей функцию.

В пьесе «День рождения» я, кажется, предложил широкий спектр вариантов поведения в густом лесу возможностей, но в конце концов навязал героям свою волю.

«Язык гор» не претендует на столь широкий спектр возможных действий. Эта пьеса грубая, короткая и безобразная. Но солдаты в пьесе знают, как развлечься. Мы иногда забываем, что к пыткам можно легко привыкнуть.

А ведь солдатам надо повеселиться, чтобы не утратить боевой дух. Подтверждением этому послужили события в тюрьме «Абу-Граиб» под Багдадом. «Язык гор» идет всего двадцать минут, но мог бы идти час за часом, снова и снова, повторяя ту же схему опять и опять, час за часом.

А вот действие пьесы «Прах к праху» происходит, как мне представляется, под водой. Тонет женщина, из воды тянется ее рука, потом она скрывается в волнах, вновь тянется, чтобы за кого-нибудь ухватиться, но ни под водой, ни над водой никого нет. Там лишь тени, отражения, качающиеся на поверхности. Потерянная фигура женщины на фоне тонущего пейзажа, женщины, которая не в силах избежать участи, как ей кажется, уготованной другим.

Но другие умирают, и ей тоже приходится умереть.

Политический язык в устах политиков не пытается затронуть подобные темы, поскольку большинство политиков, судя по тому, что мы о них знаем, заинтересованы не в правде, а во власти и в ее удержании. Чтобы удержать власть, важно, чтобы люди пребывали в неведении относительно того, что им неведома правда, даже правда об их собственной жизни. Поэтому нас окружает огромный ковер, сотканный из лжи, которую нам предлагают потреблять.

Как известно каждому из присутствующих, оправданием нападения на Ирак было наличие у Саддама Хусейна чрезвычайно опасного оружия массового поражения, в том числе такого, которое можно привести в действие в течение сорока пяти минут и вызвать чудовищные разрушения. Нас убедили, что это правда. Но это была ложь. Нам сообщили, что Ирак связан с Аль-Каидой и разделяет с ней ответственность за трагедию 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке. Нас убедили, что это правда. Но это была ложь. Нам сказали, что Ирак представляет угрозу мировой безопасности. Нас убедили, что это правда. Но это была ложь.

Правда совсем в другом. Правда связана с тем, как Соединенные Штаты представляют свою роль в мире и как предпочитают исполнять эту роль.

Но прежде чем перейти к настоящему, я бы хотел оглянуться на ближайшее прошлое, под которым подразумеваю внешнюю политику Соединенных Штатов после окончания Второй мировой войны. Я полагаю, что необходимо подвергнуть этот период хотя бы самому общему анализу, насколько позволит нам время.

Каждый знает, что происходило в Советском Союзе и в Восточной Европе в послевоенный период: систематическая жестокость, повсеместные злодеяния, безжалостное подавление независимой мысли. Все это документировано и подтверждено.

Но я утверждаю, что преступления США того же периода были лишь вскользь обозначены и уж тем более не документированы, не общепризнанны, да и вообще не названы преступлениями. Я считаю, что на это стоит обратить внимание и что эта правда имеет большое значение для понимания того, что представляет собой современный мир. Поведение Соединенных Штатов в других странах, хотя и сдерживаемое в определенной степени существованием Советского Союза, демонстрировало уверенность Америки в том, что ей предоставили карт-бланш на любые действия.

Прямого вторжения на территорию суверенного государства США всегда старались избегать. Чаще всего они предпочитали то, что сами назвали «конфликтом пониженной напряженности». «Конфликт пониженной напряженности» означает, что тысячи людей умирают медленнее, чем когда вы одним махом бросаете на них бомбу. Он означает, что вы заносите инфекцию в самое сердце страны, добиваетесь распространения заразы и наблюдаете за разрастанием гангрены. Когда народ покорен — или забит до смерти, что то же самое,— а ваши друзья, огромные корпорации и военные, наслаждаются полученной властью, вы выходите к камерам и сообщаете всем, что демократия победила. Обычное дело для внешней политики Соединенных Штатов в период, о котором идет речь.

Трагедия Никарагуа — случай весьма показательный. Я выбрал этот пример, поскольку он наглядно демонстрирует, как Америка определяла свою роль в мире тогда — и сейчас.

В конце 1980-х я присутствовал на встрече в американском посольстве в Лондоне. Конгресс США как раз должен был принять решение, выделять ли контрас дополнительные средства для ведения войны против государства Никарагуа. Я был членом делегации, выступавшей от имени Никарагуа, но самым влиятельным среди нас был отец Джон Меткаф. Американскую сторону представлял Раймонд Сейц (тогда вторая фигура в посольстве, позднее посол США в Великобритании). Отец Меткаф сказал: «Сэр, у меня приход на севере Никарагуа. Мои прихожане построили школу, медицинский и культурный центры. Мы жили тихо и спокойно. Несколько месяцев назад на наш приход напали силы контрас. Они уничтожили все: школу, медицинский и культурный центры. Изнасиловали монахинь и учительниц, со зверской жестокостью убили врачей. Эти люди вели себя как дикари. Потребуйте, пожалуйста, чтобы правительство Соединенных Штатов прекратило поддержку этой чудовищной террористической организации».

Раймонд Сейц пользовался репутацией разумного, ответственного и очень искушенного политика. В дипломатических кругах его уважали. Он выслушал отца Меткафа и, выдержав паузу, произнес с какой-то особенной серьезностью: «Святой отец,— сказал он,— я хочу вам кое-что сказать. На войне всегда страдают невинные люди».

Последовало ледяное молчание. Мы все стояли и смотрели на него. Сейца это, впрочем, ничуть не смутило.

Невинные люди действительно всегда страдают.

Наконец кто-то сказал: «Но в данном случае „невинные люди“ стали жертвами страшных в своей жестокости сил, субсидируемых, наряду со многими другими, вашим правительством. Если Конгресс выделит контрас еще денег, подобные зверства продолжатся. Разве не об этом идет сейчас речь? Разве ваше правительство не несет таким образом вины за то, что поддерживает убийства граждан и разрушения в суверенном государстве?»

Сейц был непробиваем. «Я не согласен, что факты в том виде, в каком вы их представляете, говорят в пользу вашего утверждения»,— сформулировал он.

Когда мы уходили, один из работников посольства сказал мне, что любит мои пьесы. Я не ответил.

Следует вам напомнить, что в то время президент Рейган выступил со следующим заявлением: «В нравственном отношении контрас — это то же самое, что отцы-основатели Америки».

США поддерживали жестокую диктатуру Сомосы в Никарагуа на протяжении сорока лет. В 1979 году никарагуанский народ под предводительством сандинистов сверг этот режим, совершив поразившую мир народную революцию.

Сандинисты, конечно, не были совершенством. Они часто проявляли высокомерие, их политическая философия содержала немало противоречивых моментов. Но к ним относились люди образованные, разумные и цивилизованные, которые начали создавать стабильное, достойное, плюралистическое общество. Была отменена смертная казнь. Сотни тысяч умирающих в нищете крестьян смогли вернуться к жизни. Более ста тысяч семей получили право владеть землей. Было построено две тысячи школ. В результате замечательной кампании по борьбе с безграмотностью количество людей, не умеющих читать и писать, сократилось до менее чем одной седьмой населения. Образование и здравоохранение стали бесплатными. Детская смертность уменьшилась на одну треть. Было покончено с полиомиелитом.

США объявили эти достижения марксистско-ленинским переворотом.

С точки зрения американского правительства, страна стала опасным примером. Если Никарагуа позволено устанавливать основные нормы общественно-политической справедливости, если ей позволено поднимать уровень здравоохранения и образования, добиваться национального единства и самоуважения, то соседние страны начнут ставить те же вопросы и делать то же самое. В те годы мы были свидетелями яростного противодействия существующему положению в Сальвадоре.

Выше я говорил об окружающем нас «ковре лжи». Президент Рейган не переставал называть Никарагуа «застенками тоталитаризма». Этот образ подхватили средства массовой информации и, конечно, британское правительство, сочтя его точной и справедливой характеристикой. Но в действительности никаких сообщений о расстрельных командах при сандинистском правительстве не было. О пытках также ничего не говорилось. Не наблюдалось свидетельств систематических жестокостей и со стороны военных. В Никарагуа не убили ни одного религиозного деятеля. А вот в правительство этой страны, между прочим, входили три священника — два иезуита и один представитель миссии Мэринолл. «Застенки тоталитаризма» находились по соседству, в Сальвадоре и Гватемале. Соединенные Штаты свергли демократически избранное правительство Гватемалы в 1954 году. Подсчитано, что более двухсот тысяч человек стали жертвами последующих военных диктатур.

В 1989 году шестеро из наиболее известных иезуитов всего мира были подло убиты в Центрально-американском университете Сальвадора батальоном полка Алкатл, прошедшим подготовку в Форте Беннинг американского штата Джорджия. Архиепископ Рамеро, человек исключительной храбрости, встретил смерть во время мессы. Согласно проведенным подсчетам, всего погибли семьдесят пять тысяч человек. За что их убили? Их убили за то, что они верили в возможность лучшей жизни и хотели ее достичь. Эта вера тут же превращала их в коммунистов. Они умерли, потому что осмелились поставить под сомнение существующий порядок вещей, бескрайнее поле бедности, болезней, угнетения и деградации, уготованных им по факту рождения.

Соединенные Штаты в конце концов свергли сандинистское правительство. На это ушло несколько лет и потребовалось преодолеть значительное сопротивление, но непрекращающееся экономическое давление и тридцать тысяч убитых подорвали наконец дух никарагуанского народа. Люди вновь обессилели и впали в нищету. И тогда в страну опять вернулись казино. Бесплатное здравоохранение и образование ушли в прошлое. В страну хлынул вернувшийся крупный бизнес. «Демократия» победила.

Но такая политика США ни в коей мере не ограничивалась одной лишь Центральной Америкой. Она проводилась по всему миру. Постоянно. А кажется, будто ничего и не было.

После Второй мировой войны Соединенные Штаты поддерживали, а во многих случаях создавали каждую правую военную диктатуру в мире. Я имею в виду Индонезию, Грецию, Уругвай, Бразилию, Парагвай, Гаити, Турцию, Филиппины, Гватемалу, Сальвадор и, конечно, Чили. Тот кошмар, который США устроили в Чили в 1973 году, невозможно ни оправдать, ни забыть.

В этих странах были убиты сотни тысяч людей. Были ли? И во всех ли случаях убийства связаны с внешней политикой Америки? Ответ: да, были, да, связаны. Но мы как будто об этом не знаем.

Этого не происходило. Вообще ничего не происходило. Даже когда это происходило, все равно ничего не происходило. Кому какое дело! Ничего интересного. Преступления Америки совершались систематически, постоянно, злонамеренно и безжалостно, но очень немногие о них говорили. Мы сами передали инициативу Соединенным Штатам. И они выработали почти медицинский подход к манипулированию властью в мире, притворяясь силой, добивающейся всеобщего блага. Великолепный, даже остроумный и весьма успешный случай гипноза.

Я утверждаю, что Соединенные Штаты, без сомнения, величайшие лицедеи. Они могут быть грубыми, безразличными, презрительными и беспощадными. Но им не откажешь в уме. Они торговцы, продающие собственный товар, из которого самое ходовое — любовь к себе. Они победители. Послушайте, как все американские президенты, выступая по телевидению, произносят слова «американский народ». Например: «Я говорю американскому народу, что пора, помолившись, защитить права американского народа, и прошу американский народ доверять действиям своего президента, которые он собирается предпринять от имени американского народа». Блестящий и хитрый ход. Фактически язык используется с целью не дать людям подумать. Слова «американский народ» служат поистине роскошной утешительной подушкой. Думать не требуется. Откиньтесь на подушку. Возможно, она задушит вашу сообразительность и способность критически мыслить, но она очень удобная. Конечно, это не относится к сорока миллионам, живущим за чертой бедности, и двум миллионам мужчин и женщин, заключенным в огромных тюрьмах-гулагах, разбросанных по территории этой страны.

Но теперь Соединенные Штаты больше не тратят силы на создание «конфликтов пониженной напряженности». Уже нет никакого смысла действовать скрытно, окольными путями. Они сразу выкладывают карты на стол, никого не боясь и не спрашивая разрешения. Им попросту наплевать на Организацию Объединенных Наций, международное право или критику в свой адрес — все это, с их точки зрения, лишено смысла и к делу не относится. А еще у них на веревочке есть свой маленький ягненок, который, блея, тащится следом,— жалкая и бездеятельная Великобритания.

Что случилось с нашим нравственным чувством? Было ли оно у нас? И что вообще это понятие означает? Не связано ли оно со словом, которое в наше время употребляется крайне редко,— «совесть»? Совесть, имеющая отношение не только к нашим собственным действиям, но и к ответственности за поступки других. Неужели все это умерло? Посмотрите на базу Гуантанамо. Более трех лет сотни людей содержатся там без предъявления обвинения, у них нет никакой юридической поддержки, нет и нормального судебного разбирательства, то есть фактически они заключены там пожизненно. Эта абсолютно незаконная структура — явный вызов Женевской конвенции. Однако так называемое «международное сообщество» не только терпит, но даже не задумывается о происходящем. И этот преступный произвол осуществляется страной, объявившей себя «лидером свободного мира». Интересуют ли нас узники Гуантанамо? Что рассказывают о них средства массовой информации? Иногда проскальзывает несколько слов — маленькая заметочка на шестой странице. Людей держат на «ничьей земле», откуда, и в самом деле, едва ли вернешься. В настоящее время многие заключенные объявили голодовку, и их, включая британских граждан, принудительно кормят. Ничего приятного в принудительном кормлении нет. Не применяются ни успокоительные, ни анестезирующие средства. Просто трубка вставляется в нос, а потом пропихивается в горло. Вас рвет кровью. Это пытка. Что сказал по данному поводу министр иностранных дел Великобритании? Ничего. Что сказал премьер-министр? Ничего. Почему? Потому что Америка заявила: критиковать наше поведение в бухте Гуантанамо — значит совершить недружественный поступок. Вы либо с нами, либо против нас. И Блэр ни гу-гу.

Нападение на Ирак было актом бандитизма, актом неприкрытого государственного терроризма, демонстрирующим полное презрение к понятию международного права. Нападение на Ирак было произволом, военной операцией, основанной на последовательной лжи, и вопиющим манипулированием средствами массовой информации и, следовательно, обществом. Оно было призвано укрепить военный и экономический контроль над Ближним Востоком, представив его — как последнее средство, поскольку все остальные оправдания больше ничего уже не оправдывали — в виде освобождения. Чудовищное утверждение военной силы, ответственной за смерть и увечья, ставшие уделом тысяч и тысяч невинных людей.

Иракскому народу мы принесли пытки, кассетные бомбы, обедненный уран, многочисленные убийства случайных людей, бедствия, упадок и смерть, назвав это «обеспечением свободы и демократии на Ближнем Востоке».

Сколько людей нужно убить, чтобы ваши преступления квалифицировались как «массовые убийства», а вас сочли военным преступником? Сто тысяч? По-моему, более чем достаточно. Следовательно, справедливость требует, чтобы Буш и Блэр предстали перед Международным судом ООН. Но Буш совсем не глуп. Он не ратифицировал Международный суд ООН. Поэтому если американский солдат или, что не менее логично, политик окажется на скамье подсудимых, Буш направит туда морских пехотинцев — он уже всех предупредил. Но Тони Блэр ратифицировал Международный суд ООН и поэтому доступен для судебного преследования. Если судьям интересно, я готов сообщить его адрес: Лондон, Даунинг-стрит, дом 10.

Смерть в данном контексте несущественна. И Буш, и Блэр относят ее на задний план. По крайней мере, сто тысяч иракцев погибли под американскими бомбами и снарядами, прежде чем Ирак восстал. Эти смерти не имеют значения. Сплошной пробел. Эти погибшие даже не зарегистрированы. «Мы не занимаемся подсчетами убитых»,— сказал американский генерал Томми Фрэнкс.

В самом начале войны на первой странице британских газет появилась фотография, на которой Тони Блэр целует в щеку маленького иракского мальчика. Подпись гласила: «Благодарное дитя». Через несколько дней на одной из страниц внутри газеты была опубликована статья с фотографией другого четырехлетнего мальчика, только без рук. Его семью уничтожил разорвавшийся снаряд. Выжил один ребенок. «Когда у меня опять будут ручки?» — спрашивал мальчик. Статья обрывалась. Этого мальчика Тони Блэр не обнимал, как не обнимал ни одного изувеченного ребенка, не держал на руках ни одного окровавленного трупа. В крови можно запачкаться. Испортишь рубашку и галстук, а тут как раз надо выступать по телевизору с проникновенной речью.

Две тысячи погибших американцев, конечно, смущают. Их перевозят на кладбища в темноте. Похороны скромные, чтобы чего не вышло. Изувеченные гниют на койках, некоторые до конца жизни. Так что гниют и изувеченные и мертвые, только в разных могилах.

Вот отрывок из стихотворения Пабло Неруды «Объяснение»:

В одно утро все загорелось.
Из-под земли вышел огонь,
он пожирал живых.
С тех пор — огонь,
с тех пор — порох,
с тех пор — кровь.
Разбойники с марокканцами и самолетами,
разбойники с перстнями и герцогинями,
разбойники с монахами, благословлявшими убийц,
пришли,
и по улицам кровь детей
текла просто как кровь детей.
Шакалы, от которых отступятся шакалы,
гадюки — их возненавидят гадюки,
камни — их выплюнет репейник.
Я видел, как в ответ поднялась кровь Испании,
чтобы потопить вас
в одной волне
гордости и ножей.
Предатели-генералы,
посмотрите на мой мертвый дом,
на разломанную Испанию.
Но из каждого мертвого дома,
вместо цветов,
подымается сталь.
Но с каждого пустыря Испании
встает Испания.
Но из каждого убитого ребенка
прорастает ружье с глазами.
Но из каждого преступления
рождаются пули,
они заменят вам сердце.
Вы спрашиваете, почему я не говорю
о мечтах,
о листьях,
о больших вулканах моей жизни?
Смотрите: на улице кровь.
Смотрите:
кровь
на улице!

*

Хочу подчеркнуть, что, цитируя стихотворение Пабло Неруды, я ни в коем случае не сравниваю республиканскую Испанию с Ираком Саддама Хусейна.

Я цитирую Неруду потому, что нигде в современной поэзии мне не встречалось такого страшного, кровавого описания бомбежек гражданского населения.

Выше я говорил, что Соединенные Штаты теперь абсолютно открыто выкладывают карты на стол. В этом-то все и дело. Суть их политики официально объявлена как «повсеместное доминирование». Это придумали они, а не я. «Повсеместное доминирование» подразумевает управление сушей, морем, воздухом, пространством и существующими ресурсами.

Сегодня Соединенные Штаты имеют 702 военные базы в 132 странах мира, к которым, к ее чести следует сказать, не принадлежит Швеция. Мы не очень себе представляем, как американцы туда попали, но будьте уверены — они там.

На вооружении США 8 тысяч действующих ядерных боеголовок. Две тысячи ракет находятся на боевом дежурстве, и их можно запустить за пятнадцать минут. Америка развивает новые системы ядерного вооружения под названием «противобункерные заряды». Англичане, конечно, дудят в ту же дудку и планируют заменить собственные ядерные ракеты «Трайдент». Хотелось бы знать, куда они их нацелят? На Усаму Бен Ладена? Вас? Меня? Джо Доукса? Китай? Париж? Кто знает? Но одно нам точно известно, что эта инфантильная дурь — обладание ядерным оружием и использование его в целях запугивания — основа политической философии сегодняшней Америки. Нельзя забывать, что США постоянно находятся в состоянии боевой готовности, и нет признаков, которые свидетельствовали бы о ее ослаблении.

Многие тысячи, если не миллионы людей в Соединенных Штатах явно испытывают отвращение, стыд и гнев по поводу действий своего правительства, но они не являются внятной политической силой — пока. Однако тревога, неуверенность и страх, которые, как мы видим, ежедневно растут в Америке, едва ли уменьшатся.

Я знаю, что у президента Буша много чрезвычайно компетентных спичрайтеров, но я бы хотел предложить ему свою кандидатуру на добровольных началах. Вот с таким коротким обращением к нации он мог бы выступить по телевидению. Так и вижу его, важного, тщательно причесанного, серьезного, победоносного, искреннего, часто отвлекающегося на смешные мелочи, иногда криво усмехающегося и по-своему привлекательного — в общем, своего человека.

«Бог хороший. Бог великий. Бог хороший. Мой Бог хороший. А бог Бен Ладена плохой. Плохой бог. У Саддама плохой бог. К тому же у него вообще нет бога. Саддам — варвар. Мы не варвары. Мы не рубим людям головы. Мы любим свободу. И Бог тоже. Я не варвар. Я демократически избранный лидер свободолюбивой демократической страны. Наш народ сострадателен. Из сострадания мы казним на электрическом стуле и делаем смертельные инъекции. Мы великая нация. Я не диктатор. Это он диктатор. Я не варвар. Это он варвар. Он, он. Все они варвары. У меня есть моральный авторитет. Не забывайте».

Жизнь писателя — это весьма уязвимая, практически ничем не защищенная деятельность. И жаловаться не стоит. Писатель делает свой выбор и должен его держаться. Но правда и то, что вы открыты всем ветрам, из которых некоторые поистине ледяные. Вы сами за себя отвечаете и оказываетесь в трудном положении. Вам, если не лжете, не найти ни укрытия, ни защиты, а если лжете, то, конечно, создаете себе защиту, и можно утверждать, что становитесь политиком.

В этот вечер я не раз говорил о смерти. Сейчас я прочитаю свое стихотворение, которое называется «Смерть».

Где нашли мертвое тело?
Кто нашел мертвое тело?
Было ли мертвое тело мертвым, когда его нашли?
Как нашли мертвое тело?
Кем было мертвое тело?
Кто был отцом, дочерью, братом,
Дядей, сестрой, матерью или сыном
Мертвого и брошенного тела?
Было ли мертвое тело нагим или одетым для путешествия?
Почему вы объявили, что мертвое тело мертво?
Вы объявили, что мертвое тело мертво?
Хорошо ли вы знали мертвое тело?
Как вы узнали, что мертвое тело мертво?
Вы омыли мертвое тело?
Вы закрыли ему глаза?
Вы погребли его?
Оставили непогребенным?
Поцеловали вы мертвое тело?

Глядя в зеркало, мы думаем, что возникающий перед нами образ точен. Но стоит отодвинуться на миллиметр, и образ меняется. В действительности мы видим бесконечную череду отражений. Но иногда писателю следует разбить зеркало — потому что с той стороны на нас смотрит истина.

Я полагаю, что, несмотря на существующие огромные разногласия, твердая, непоколебимая и страстная интеллектуальная решимость граждан узнать настоящую правду о жизни и обществе есть данная нам настоятельная необходимость. Фактически — наш долг.

Если эта решимость не проявит себя в политическом восприятии мира, то у нас нет надежды возродить то, что мы уже почти потеряли,— достоинство человека.

Нобелевская лекция. Стокгольм (07.12.2005)

* Стихотворение из книги «Третье местожительство» (1934-1947) в переводе Ильи Эренбурга.

Перевод с английского Нины Жутовской.

So why—in your heart of hearts—do you not quite feel that way?

The experience of a medical and scientific education is transformational. It is like moving to a new country. At first, you don’t know the language, let alone the customs and concepts. But then, almost imperceptibly, that changes. Half the words you now routinely use you did not know existed when you started: words like arterial-blood gas, nasogastric tube, microarray, logistic regression, NMDA receptor, velluvial matrix.

O.K., I made that last one up. But the velluvial matrix sounds like something you should know about, doesn’t it? And that’s the problem. I will let you in on a little secret. You never stop wondering if there is a velluvial matrix you should know about.

Since I graduated from medical school, my family and friends have had their share of medical issues, just as you and your family will. And, inevitably, they turn to the medical graduate in the house for advice and explanation.

I remember one time when a friend came with a question. “You’re a doctor now,” he said. “So tell me: where exactly is the solar plexus?”

I was stumped. The information was not anywhere in the textbooks.

“I don’t know,” I finally confessed.

“What kind of doctor are you?” he said.

I didn’t feel much better equipped when my wife had two miscarriages, or when our first child was born with part of his aorta missing, or when my daughter had a fall and dislocated her elbow, and I failed to recognize it, or when my wife tore a ligament in her wrist that I’d never heard of—her velluvial matrix, I think it was.

This is a deeper, more fundamental problem than we acknowledge. The truth is that the volume and complexity of the knowledge that we need to master has grown exponentially beyond our capacity as individuals. Worse, the fear is that the knowledge has grown beyond our capacity as a society. When we talk about the uncontrollable explosion in the costs of health care in America, for instance—about the reality that we in medicine are gradually bankrupting the country—we’re not talking about a problem rooted in economics. We’re talking about a problem rooted in scientific complexity.

Half a century ago, medicine was neither costly nor effective. Since then, however, science has combatted our ignorance. It has enumerated and identified, according to the international disease-classification system, more than 13,600 diagnoses—13,600 different ways our bodies can fail. And for each one we’ve discovered beneficial remedies—remedies that can reduce suffering, extend lives, and sometimes stop a disease altogether. But those remedies now include more than six thousand drugs and four thousand medical and surgical procedures. Our job in medicine is to make sure that all of this capability is deployed, town by town, in the right way at the right time, without harm or waste of resources, for every person alive. And we’re struggling. There is no industry in the world with 13,600 different service lines to deliver.

It should be no wonder that you have not mastered the understanding of them all. No one ever will. That’s why we as doctors and scientists have become ever more finely specialized. If I can’t handle 13,600 diagnoses, well, maybe there are fifty that I can handle—or just one that I might focus on in my research. The result, however, is that we find ourselves to be specialists, worried almost exclusively about our particular niche, and not the larger question of whether we as a group are making the whole system of care better for people. I think we were fooled by penicillin. When penicillin was discovered, in 1929, it suggested that treatment of disease could be simple—an injection that could miraculously cure a breathtaking range of infectious diseases. Maybe there’d be an injection for cancer and another one for heart disease. It made us believe that discovery was the only hard part. Execution would be easy.

But this could not be further from the truth. Diagnosis and treatment of most conditions require complex steps and considerations, and often multiple people and technologies. The result is that more than forty per cent of patients with common conditions like coronary artery disease, stroke, or asthma receive incomplete or inappropriate care in our communities. And the country is also struggling mightily with the costs. By the end of the decade, at the present rate of cost growth, the price of a family insurance plan will rise to $27,000. Health care will go from ten per cent to seventeen per cent of labor costs for business, and workers’ wages will have to fall. State budgets will have to double to maintain current health programs. And then there is the frightening federal debt we will face. By 2025, we will owe more money than our economy produces. One side says war spending is the problem, the other says it’s the economic bailout plan. But take both away and you’ve made almost no difference. Our deficit problem—far and away—is the soaring and seemingly unstoppable cost of health care.

We in medicine have watched all this mainly with bafflement, even indifference. This is just what good medicine is like, we’re tempted to say. But we’d be ignoring the evidence. For health care is not practiced the same way across the country. There is remarkable variability in the cost and quality of care. Two communities in the same state with the same levels of poverty and health can differ by more than fifty per cent in their Medicare costs. There is a bell curve for cost and quality, and it is frustrating—but also hopeful. For those getting the best results—the hospitals and doctors measured at the top of the curve for patient outcomes—are not the most expensive. They are sometimes among the least.

Like politics, all medicine is local. Medicine requires the successful function of systems—of people and of technologies. Among our most profound difficulties is making them work together. If I want to give my patients the best care possible, not only must I do a good job, but a whole collection of diverse components must somehow mesh effectively.

Having great components is not enough. We’ve been obsessed in medicine with having the best drugs, the best devices, the best specialists—but we’ve paid little attention to how to make them fit together well. Don Berwick, of the Institute for Healthcare Improvement, has noted how wrongheaded this is. “Anyone who understands systems will know immediately that optimizing parts is not a good route to system excellence,” he says. He gives the example of a famous thought experiment in which an attempt is made to build the world’s greatest car by assembling the world’s greatest car parts. We connect the engine of a Ferrari, the brakes of a Porsche, the suspension of a BMW, the body of a Volvo: “What we get, of course, is nothing close to a great car; we get a pile of very expensive junk.” Nonetheless, in medicine, that’s exactly what we have done.

Earlier this year, I received a letter from a patient named Duane Smith. He was a thirty-four-year-old assistant grocery-store manager when he had a terrible head-on car collision that left him with a broken leg, a broken pelvis, and a broken arm, two collapsed lungs, and uncontrolled internal bleeding. The members of his hospital’s trauma team went swiftly into action. They stabilized his fractured leg and pelvis. They put tubes in both sides of his chest to reëxpand his lungs. They gave him blood and got him to an operating room fast enough to remove the ruptured spleen that was the source of his bleeding. He required intensive care and three weeks of hospital recovery to get through all this. The clinicians did almost every single thing right. Smith told me that to this day he remains deeply grateful to the people who saved him.

But they missed one small step. They forgot to give him the vaccines that every patient who has his spleen removed requires, vaccines against three bacteria that the spleen usually fights off. Maybe the surgeons thought the critical-care doctors were going to give the vaccines, and maybe the critical-care doctors thought the primary-care physician was going to give them, and maybe the primary-care physician thought the surgeons already had. Or maybe they all forgot. Whatever the case, two years later, Duane Smith was on a beach vacation when he picked up an ordinary strep infection. Because he hadn’t had those vaccines, the infection spread rapidly throughout his body. He survived—but it cost him all his fingers and all his toes. It was, as he summed it up in his note, the worst vacation ever.

When Duane Smith’s car crashed, he was cared for by good, hardworking people. They had every technology available, but they did not have an actual system of care. And the most damning thing is that no one learned a thing from Duane Smith. For we have since had the exact same story occur in Boston, with an even worse outcome. Indeed, I would bet you that, across this country, we miss the basic, unglamorous step of vaccination in probably half of emergency splenectomy patients.

Why does anyone receive suboptimal care? After all, society could not have given us people with more talent, more dedication, and more training than the people in medical science have—than you have. I think the answer is that we have not grappled with the fact that the complexity of science has changed medicine fundamentally. This can no longer be a profession of craftsmen individually brewing plans for whatever patient comes through the door. We have to be more like engineers building a mechanism whose parts actually fit together, whose workings are ever more finely tuned and tweaked for ever better performance in providing aid and comfort to human beings.

You come into medicine and science at a time of radical transition. You have met the older doctors and scientists who tell the pollsters that they wouldn’t choose their profession if they were given the choice all over again. But you are the generation that was wise enough to ignore them: for what you are hearing is the pain of people experiencing an utter transformation of their world. Doctors and scientists are now being asked to accept a new understanding of what great medicine requires. It is not just the focus of an individual artisan-specialist, however skilled and caring. And it is not just the discovery of a new drug or operation, however effective it may seem in an isolated trial. Great medicine requires the innovation of entire packages of care—with medicines and technologies and clinicians designed to fit together seamlessly, monitored carefully, adjusted perpetually, and shown to produce ever better service and results for people at the lowest possible cost for society.

When you are sick, this is what you want from medicine. When you are a taxpayer, this is what you want from medicine. And when you are a doctor or a medical scientist this is the work you want to do. It is work with a different set of values from the ones that medicine traditionally has had: values of teamwork instead of individual autonomy, ambition for the right process rather than the right technology, and, perhaps above all, humility—for we need the humility to recognize that, under conditions of complexity, no technology will be infallible. No individual will be, either. There is always a velluvial matrix to know about.

You are joining a special profession. Doctors and scientists, we are all in the survival business, but we are also in the mortality business. Our successes will always be restricted by the limits of knowledge and human capability, by the inevitability of suffering and death. Meaning comes from each of us finding ways to help people and communities make the most of what is known and cope with what is not.

This will take science. It will take art. It will take innovation. It will take ambition. And it will take humility. But the fantastic thing is: This is what you get to do.

Stanford University commencement address (14.06.2010)